Она прикрыла его рот ладонью.

— Не спрашивай, это не важно. О, Марк, разреши мне, пожалуйста, сделать детскую из задней спальни и купить действительно хорошую коляску и кроватку! Почему нет, если я могу?

Он прижал ее руку к своим губам, поцеловал и отпустил, взяв в рот трубку. Она откинулась назад, на сердце стало легче. Он не собирался сердиться. Почему она думала, что это будет тяжело?

— Это приходило мне в голову, Сю, — сказал он, выбил пепел из своей трубки и осторожно положил ее на веранду.

— Ты обещал не придавать значения… — поспешно сказала она.

— Я не о том, — сказал он. — Я хочу быть справедливым к тебе, Сю, и не знаю, как это сделать.

— Просто оставайся прежним со мной, Марк, — умоляла она его. — Я люблю нашу жизнь.

Но казалось, что он не слышит ее. Он крепко ее обнял.

— Я хочу, чтобы ты делала то, что хочешь, — прошептал он. — Иди и приводи в порядок свою мансарду. Это то, чего ты действительно хочешь. Я все время видел это.

Она приподнялась, вырываясь из его рук.

— Но я не хочу обустраивать мансарду, — удивилась она. — Я хочу купить вещи для ребенка, не для себя. Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ну вот, теперь ты сама обиделась! — воскликнул он. — Я хочу сказать единственное: чтобы ты не думала, что не можешь делать того, что хочешь, только потому, что ты замужем за мной. Если ты хочешь делать что-то, иди и делай!

— Но, Марк, — начала она и остановилась.

— Я чувствую, что ты не удовлетворена, — прошептал он жалким голосом.

— О, дорогой, дорогой! — воскликнула Сюзан и бросилась к нему.

— Я знаю, ты другая, — бормотал он у нее на груди. — Я всегда знал, что ты непохожа на других. Какое я имею право…

— Тише, — прошептала она, — не надо, говоря такие вещи, ты мучаешь меня. Я никогда больше не прикоснусь к глине или кисти.

— Нет, прикоснешься! — Он поднял голову. — Теперь смотри, Сю, это несправедливо. Я только сказал…

— Ты говоришь одно, а чувствуешь другое. Ты чем-то задет до глубины души, но я не знаю, чем. Я должна это выяснить и перестать делать это. Это деньги?

— Нет, — сказал он возбужденно. Она стояла около него, положив руку ему на плечо.

— Во всяком случае, не только деньги…

— Ты бы предпочел, чтобы я не потратила часть денег на ребенка? — упорствовала она. — Марк, я должна знать правду.

— Хорошо, — сказал он упрямо из темноты, — однако лучше, чтобы мужчина сам обеспечивал свою семью. Он становится никчемным человеком, если не в состоянии купить необходимые вещи для собственного ребенка.

— Тогда я останусь в пределах моего лимита, — сказала она решительно.

— О, мои чувства тут ни при чем, — прервал ее он. — Кроме того, я не знаю их. Я не могу сказать, что я чувствую.

— Если ты не можешь сказать, как мне узнать? — спросила она.

Он не ответил. Наступило длительное, пугающее молчание. Затем он начал говорить, спокойно, будто сам с собой:

— Послушай, Сю, милая, мне нужно понять, что я чувствую. Я не имею права и не могу запретить тебе делать что-то для ребенка. Давай делать это поровну. Я возьму на себя свою половину… — Ее рука пожала его плечо.

— Скажешь ли ты мне, если тебе не понравится даже это?

— Обещаю, — сказал он, прижимая ее голову к своему плечу.

— Если ты будешь против, скажи мне об этом не в последний момент. Ты мне дороже всего.

Он почувствовал желание снова закурить.

— Я совсем не уверен, что это деньги, — сказал он. — Привстань, я зажгу спичку.

— Тогда что? — спросила она, вставая.

— Проклятье, если бы я знал, — ответил он. — Подойди, я хочу, чтобы ты была близко.

Но, находясь снова в его объятиях, она не могла до конца отдаться ему.

«Я должна все выяснить для себя», — думала она, но ничего не сказала. Марк молчал, и ей было одиноко. Луны не было, она зашла. Гасли фонари вдоль улицы, и ночь становилась все темней. Но темнее ночи была чернота леса под звездами.

— Давай поднимемся наверх, — сказала она устало. — Я устала.

— Тебе нельзя уставать, — заботливо сказал он. — Мне это не нравится.

Она не ответила. Сюзан позволила Марку увести себя в спальню. Она хотела сегодня положиться на него во всем. Она позволила ему раздеть себя, проводить в ванную, и когда она надела ночную рубашку, он расчесал ее длинные волосы. Она редко позволяла ему расчесывать свои волосы, хотя знала, что он любил это делать. Сама она расчесывала их так искусно и легко, а его медлительные большие руки раздражали ее и, не подозревая о своей неуклюжести, он делал больно ее нежной коже. Но сегодня она позволила ему. Он был нежен и дрожал.