– Дон Оллман, ­– произнес его товарищ по кабинету. – И я действительно рожден бродягой.

В этот раз на заднем плане не было приглушенных звуков спортзала, только варварские вопли трех сыновей Дона, словно они разбирали дом Оллманов доска за доской.

– Дон, это Уэсли.

– А, Уэсли! Мы не виделись… Господи, целых три часа!

Из глубин сумасшедшего дома, где, по мнению Уэсли, жил Дон с семьей, раздалось что-то вроде предсмертного крика. Дон Оллман остался невозмутимым.

– Джейсон, не бросай это в брата. Веди себя хорошо и иди смотреть Губку Боба.

Затем он переключился на Уэсли.

– Чем тебе помочь, Уэс? Дать совет по твоей личной жизни? Подсказать, как улучшить сексуальные умения и выносливость? Предложить название для романа, который ты пишешь?

– Ты же знаешь, что я не пишу роман, – резко ответил Уэсли. – Но поговорить хочу о романах. Ты ведь знаком с творчеством Хемингуэя, да?

– Обожаю, когда ты ругаешься.

– Да или нет?

– Конечно. Но, надеюсь, не так хорошо, как ты. Это ведь ты у нас специалист по американской литературе двадцатого века; а мне ближе время, когда писатели носили парики, нюхали табак и говорили всякие красивости вроде «отнюдь» и «черт меня возьми!». Что у тебя на уме?

– Ты не знаешь, Хемингуэй писал что-нибудь о собаках?

Пока Дон обдумывал вопрос, раздался крик другого ребенка.

­– Уэс, у тебя все хорошо? Судя по голосу, ты немного…

– Просто ответь на вопрос. Писал или нет?

Выделите ДА или НЕТ, – подумал Уэсли.

– Хорошо, – ответил Дон. – Насколько я могу сказать без консультации с моим верным компьютером, не писал. Помню, что он упоминал, как партизаны Батисты до смерти забили его дворняжку, хотя это мало что значит. Помнишь, когда он был на Кубе? Он воспринял это как знак, что им с Мэри [12] нужно уносить ноги во Флориду, что они по-быстрому и сделали.

– Не помнишь случайно, как звали ту дворняжку?

– Думаю, помню. Хорошо бы перепроверить в Интернете, но, по-моему, Кортленд. Как сорт яблок.

– Спасибо, Дон, – губы онемели. – До завтра.

– Уэс, ты уверен, что… ФРЭНКИ, ПОЛОЖИ НА МЕСТО! НЕ СМЕЙ… – раздался грохот. – Блин. Похоже, это фарфор. Мне пора, Уэс. До завтра.

– Хорошо.

Уэсли вернулся к кухонному столу, и увидел, что в содержании «Киндла» появился новый пункт. Роман (или нечто) под названием «Собаки Кортленда» был загружен…

Откуда? Из параллельной реальности по имени Ур (или, может, УР) 7,191,974?

У него больше не осталось сил считать эту идею смехотворной и отбрасывать ее. Однако, сил еще хватало на то, чтобы дойти до холодильника и достать пиво, без которого было не обойтись. Он открыл пиво, выпил половину в пять длинных глотков, рыгнул. Сел, чувствуя себя чуть лучше. Выделил на экране свою последнюю покупку ($7,50 – довольно дешево для неизвестного Хемингуэя, подумалось ему) и открыл титульный лист. Затем появилась следующая страница с посвящением: Для Сай и для Мэри, с любовью. А потом вот это:

Глава 1

Кортленд верил, что жизнь человека измеряется пятью собаками. Первая – та, которая учит тебя. Вторая – та, которую учишь ты. Третья и четвертая – те, которые тебе служат. А последняя – та, что тебя переживет. Это зимняя собака. У зимней собаки Кортленда не было имени. В мыслях он называл ее лишь собакой-пугалом…

В горле Уэсли поднялась жидкость. Он подбежал к раковине и склонился над ней, в попытке удержать пиво внутри. Желудок удалось успокоить, и вместо того, чтобы смывать в сливное отверстие рвоту, он подставил под струю ладони и плеснул водой на вспотевшее лицо. Стало легче.

После этого он вернулся к «Киндлу» и уставился на него.

Кортленд верил, что жизнь человека измеряется пятью собаками.

Где-то – в каком-то колледже, гораздо более престижном, чем колледж в Муре, штат Кентукки – существовал компьютер, запрограммированный на чтение книг и распознавание авторов по их стилистическим особенностям, таким же уникальным, как отпечатки пальцев или форма снежинок. Уэсли смутно помнил, что эту программу использовали для определения автора романа «Основные цвета», изданного под псевдонимом. В течение нескольких часов или дней программа перебирала тысячи писателей и нашла журнального обозревателя Джо Кляйна, который позже признал свое авторство.