— Никого у меня нет. Все остались в Корнуоллском замке.

— Ой, солнышко, тогда давай кузен поможет.

— А станешь?

— Еще бы. Сперва займемся сестричкой. — Из кошелька на поясе я достал два ведьминых флакончика. — Вот этот красный — смертельный яд. А черный только выглядитядом — симптомы будут те же, а на самом деле человек проспит по суткам на выпитую каплю. Можешь подмешать пару капель сестрице в вино — скажем, когда соберешься атаковать французов, — и она два дня будет дрыхнуть мертвым дрыхом, а вы с Эдмундом пока своими делами позанимаетесь. И волки сыты, и Олбани поддержит.

— А яд?

— А яд, киска, может и не пригодиться. Ты и так можешь разгромить Францию, забрать себе Эдмунда и обо всем договориться с сестрой и Олбани.

— У меня и так с ними договор. Королевство разделено, как отец постановил.

— Я говорю только, что можно победить французов, получить Эдмунда, а сестрицу при этом не убивать.

— А если мы не разгромим Францию?

— А вот на этот случай есть яд.

— Чего-то херовые ты советы мне даешь, — сказала Регана.

— Погоди, кузина, я еще не добрался до той части, в которой ты делаешь меня герцогом Бакингемским. Мне бы себе хотелось тот убогий дворец, Гайд-Парк. А еще Сент-Джеймс-Парк и обезьянку.

— Совсем ебанулся!

— По кличке Пижон.

— Пошел вон!

Выходя, я стащил со столика любовное письмо.

Скорей по коридорам, через двор и опять на кухню, где гульфик я поменял на халдейские порты. Ладно я оставил Кукана и колпак у перевозчика, ладно отдал кинжалы на сохранение Кутыри, но отказаться от гульфика — все равно что боевой дух утратить.

— Меня едва не погубила его обширность, — молвил я Пискле, вручая ей же переносную берлогу моих мужских пристрастий.

— Еще бы — пустого места столько, что хоть беличьей семейке в гнездо вселяйся, — заметила Пискля и бросила в пустой кисет достоинства горсть грецких орехов.

— Еще хорошо, что на ходу не тарахтишь, как высохшая тыква, — вставила Кутырь.

— Ладно. Возводите поклеп на мое мусьво, если желаете, но придут мусью — я вас защищать не стану. Они противоестественно склонны к публичному совокупленью и пахнут сыром и улитками. Я буду смеяться — ха! — когда лягушатные мародеры вас обеих станут безжалостно совокуплять с сыром.

— А по мне, так и неплохо, — высказалась Пискля.

— Карман, тебе не пора? — сказала Кутырь. — Гонерилье ужин понесли.

— Адьё, — рек я в преддверье гадоедской будущности моих бывших друзей, вскорости — предательских профур, отлягушаченных без всякой жалости. — Адьё. — И поклонился, картинно поднеся длань к челу и сделав вид, что тотчас же лишусь всех чувств. Засим вышел.

(Что греха таить — периодически мне нравится расцвечивать свои входы и выходы мелодрамой. Актерская игра у дурака в крови.)

Покои Гонерильи были меньше Реганиных, но роскошны, и в них горел огонь. Нога моя в них не ступала с тех пор, как Гонерилья вышла за Олбани и уехала из замка, но вернувшись, я понял, что меня там одновременно возбуждает и полнит ужасом. Быть может, под крышкой сознания по-прежнему кипели воспоминанья. На Гонерилье был кобальтовый наряд с золотой отделкой — покроя смелого, должен сказать. Она-то, видать, знала, что Эдмунд вернулся.

— Дынька!

— Карман? Ты что тут делаешь? — Мановеньем она услала халдеев и камеристку, расчесывавшую ей волосы, из комнаты. — И чего это ты так нелепо вырядился?

— Я знаю, — молвил я в ответ. — Бабьи порты. Без гульфика мне как-то беззащитно.

— По-моему, в них ты выше ростом.

У нас дилемма. В штанах выше, с гульфиком вирильнее. И то, и это — иллюзии. У каждой — свои преимущества.

— Что, по-твоему, внушительнее для прекрасного пола, душа моя, — рост или экипировка?

— У твоего подручного — и то и другое, нет?

— Но он… ой…

— Вот именно. — Она куснула хурму.

— Понятно, — сказал я. — Ну так и как с Эдмундом? Все в трауре? — Как там оно так, но чары так или этак действуют, так что перетакивать не станем.

— Эдмунд, — вздохнула Гонерилья. — Мне кажется, Эдмунд меня не любит.

И тут я так и сел перед всем ее сервированным ужином — и задумался, не остудить ли мне пылающее чело в супнице с бульоном. Любит? Говенной, блядь, ссыкливой, блядь, ебической, блядь, любовью? Необязательной, поверхностной, блядь, дешевой, гнилой, блядь, любовью? Это чё? Куда теперь? Камо грядеши? Какого хуя? Любит?

— Любит? — переспросил я.

— Никто меня никогда не любил, — сказала Гонерилья.

— А мама? Мама же тебя наверняка любила.