В подземелье эхом раздались шаги. Я поднял голову — в свете факелов в темнице возник Эдмунд.

Пнул одного бесчувственного стража, оглядел всех так, словно только что обнаружил, что ему в «Уитабикс» мартышка надрочила [328] .

— Вот незадача-то, а? — молвил он. — Полагаю, тогда мне придется тебя самому грохнуть.

Он нагнулся и стащил со спины одного стража арбалет, вставил ногу в стремя и взвел тетиву.

— Карман, мерзавец, ты загнал меня в комедию.

— Ну, кое для кого она — она.

— Увидев призрака, я решил, что трагедия нам обеспечена.

— Знамо дело, куда ж без окаянного призрака в трагедии.

— Но тут ошибочное опознание, вульгарность, мелкотемье, нехватка мыслей — не может быть, что это не комедия. Я для комедии не одет, я весь в черном.

— Да и я, однако вот они мы оба.

— Значит, это комедия.

— Черная комедия…

— Так и знал.

— По крайней мере, для меня.

— А вообще трагедия?

— Окаянный призрак же предвещал, нет?

— А неуместные трах и дрочба?

— Блистательный обманный маневр.

— Ты меня за дурака держишь.

— Извини, но нет. В следующей сцене тебя ждет сюрприз копейщика.

— Значит, меня убьют?

— К вящему довольству публики.

— Еть с маком!

— Но есть и хорошие вести.

— Ну?

— Для меня это по-прежнему будет комедия.

— Господи, ну ты и докука.

— Должна быть пьеса крайней, не актеры, старина. Давай-ка подержу тебе занавес. У тебя были какие-то планы на тот серебряный кинжал? На после того, как тебя не станет, то есть?

— Окаянная комедь…

— Трагедии всегда оканчиваются трагедией, Эдмунд, а жизнь меж тем продолжается, нет? Зима усобиц наших неизбежно обратится в блистательную весну новых приключений [329] . Опять же — не для тебя.

— Я никогда не убивал королей, — промолвил Эдмунд. — Как считаешь, я прославлюсь?

— Твои герцогини тебя милостями не осыплют, если ты убьешь их отца, — сказал я.

— А, эти… Как и стража, обе вполне мертвы, я боюсь. На военном совете перед битвой изучали карты, выпили вина — и обе рухнули с пеной у рта. Жалко.

— Стража-то не мертва. Их просто опоили. Придут в себя через день-другой.

Он опустил арбалет.

— Так и госпожи мои лишь спят?

— О нет, вот они-то как раз вполне мертвы. Я дал каждой по два пузырька — в одном настой целебных трав [330] , в другом вода. Всю снотворную отраву Кутырь извела на стражу, поэтому на несмертельную замену пошел бренди. Если бы кто-то из сестер решил явить к визави милосердие, по крайней мере одна осталась бы жива. Но, как ты сам выразился, жалко.

— Отлично ты все разыграл, дурак. Но я все равно должен броситься к ногам королевы Корделии и просить у нее пощады — пусть знает, что в этот кошмарный сговор меня вовлекли супротив моей воли. Может, удастся сохранить титул и земли Глостеров.

— Мои дочери? Мертвы? — сообразил вдруг Лир.

— Ох, закрой хлебало, старик, — сказал Эдмунд.

— Они годные были, — печально вымолвил Харчок.

— А если Корделия узнает, что ты на самом деле натворил? — осведомился я.

— Что и подводит нас к нынешней кульминации, нет? Ты уже не сможешь рассказать Корделии, что произошло.

— Корделия, единственная верная мне дочь! — взвыл Лир.

— Да заткнись же ты на хуй! — рявкнул Эдмунд. Снова поднял арбалет и прицелился сквозь прутья решетки в Лира. Но вдруг отступил на шаг и, похоже, сбил себе прицел — из груди его с глухим стуком вдруг пророс мой метальный кинжал.

Эдмунд опустил арбалет и посмотрел на рукоять.

— Ты же сказал — сюрприз копейщика.

— Сюрприз, — ответил я.

— Ублюдок! — рыкнул ублюдок. Вновь изготовил арбалет для стрельбы, нацелив его уже на меня, но второй кинжал я отправил ему в правый глаз. Тетива сделала «памм», и тяжелая стрела с треском отрикошетила от потолка, а Эдмунд крутнулся на месте и рухнул на груду стражи.

— Шибенски, — выдохнул Харчок.

— Тебя вознаградят, шут, — молвил Лир. Голос его был хрипл от крови. Король закашлялся.

— Ничего не надо, Лир, — ответил я. — Ничего.

И тут в темнице раздался женский голос:

Призрак. Она стояла над телом Эдмунда за решеткой, несколько более эфемерная и менее телесная, чем в последний раз. Склонившись, оглядела мертвого ублюдка, затем подняла голову и ухмыльнулась. Харчок захныкал и попробовал спрятать голову за седой гривой Лира.