А король старательно отмахивался от нее, но призрак проплыл сквозь решетку и утвердился перед королевским носом.

— Ай-я-яй, Лир, папу своего замуровал, а? Не стыдно?

— Не мучь. Оставь в покое, дух, меня [331] .

— И маму своей дочки замуровал, ай-я-яй, — не унимался призрак.

— Она была мне неверна! — вскричал старик.

— Неправда, — сказал призрак. — Верна.

Тут я сел на каменные плиты пола. В голове у меня воцарилась необычайная легкость. От убийства Эдмунда и так подташнивало, но это…

— Затворница в Песьих Муськах была твоей королевой? — спросил я. Мой собственный голос звучал в ушах где-то очень далеко.

— Она была колдунья, — ответил Лир. — И путалась с моим братом. Я ее не убивал. Я бы не смог этого вынести. Я заключил ее в йоркширский монастырь.

— Когда ее замуровали, ты, считай, убил ее! — закричал я.

Лир отпрянул, ведь я сказал правду.

— Она была неверна, она и там спуталась с местным мальчишкой. Я не мог вынести, что она с другим.

— И ты приказал, чтобы ее замуровали живьем.

— Да! Да! А мальчишку повесили. Да!

— Гнусное чудовище!

— И сына мне она к тому ж не подарила. А я хотел сына.

— Она подарила тебе Корделию, твою любимицу.

— И она была тебе верна, — сказал призрак. — Пока ты не изгнал ее.

— Нет! — Старый король опять попытался разогнать призрака руками: — Ты — дух, я знаю. Когда ты умерла? [332]

— Еще как верна. Да и сын у тебя был. Уж много лет, как есть.

— Не было у меня сына.

— Еще одну сельскую девчонку взял силой — у другого поля боя, на сей раз в Иберии.

— Ублюдок? У меня есть побочный отпрыск?

Я заметил, как в холодных ястребиных глазах Лира засветилась надежда, и мне захотелось выбить ее оттуда — как Регана лишила зрения Глостера. Я вытянул из ножен последний кинжал.

— Да, — ответил призрак. — У тебя сын был все эти годы, и ты сейчас лежишь в его объятьях.

— Что?

— Самородок — сын твой, — подтвердил призрак.

— Харчок? — спросил я.

— Харчок? — спросил Лир.

— Харчок, — сказал призрак.

— Па-па! — сказал Харчок. И обнял своего новообретенного папашу так, что вывернулись стариковские руки. — Ой, па! — Затрещали кости, тошнотворно засвистел воздух, вылетающий из влажных сокрушенных легких. Глаза Лира выпучились, а пергаментная кожа стала синеть. Харчок оделил его сыновней любовью за всю жизнь сразу.

Когда сипеть из старика перестало, я подошел к Харчку, отцепил его руки и уложил голову Лира на пол.

— Отпусти его, парнишка. Пусть полежит.

— Па? — поинтересовался Харчок.

Я закрыл стариковские хрустально-голубые глаза.

— Он умер.

— Дрочила! — каркнул призрак. И сплюнул — пузыриком призрачной слюны, что вылетел мотыльком и упорхнул вместе с ветром.

Тогда я встал и развернулся всем корпусом к призраку.

— Ты кто? Какую мерзость сотворили с тобой? И нельзя ли ее растворить, чтобы ты наконец обрела покой? Ну, или по крайней мере съеблась куда-нибудь и никому больше не докучала своими эфирными членами?

— Неправедность исправлена, — молвил призрак в ответ. — Наконец-то.

— Но кто же ты?

— Кто я? Кто я, а? Постучи — и получишь ответ, добрый мой Карман. Постучи по колпаку своему шутовскому и спроси у мыслительной машинки, что обитает в нем, откуль взялось его искусство. Постучи по гульфику и спроси у его крохотного жильца, кто будит его по ночам. Постучи себе в сердце и спроси у духа, пробудившего его к теплу его домашнего очага, — спроси у того нежного духа, что за дух стоит сейчас перед тобой.

— Талия, — вымолвил я, ибо наконец-то сумел ее увидеть. Я опустился пред нею на колени.

— Знамо дело, парнишка. Кто ж еще? — И она возложила руку мне на голову. — Восстань, сэр Карман из Песьих Мусек.

— Но почему? Почему ты ни разу не сказала, что была королевой?

— У него осталась моя дочь, моя милая Корделия.

— А про мою маму ты тоже всегда знала?

— Слыхала разное, да, но не знала, кто был твоим отцом. Пока жила, по крайней мере.

— А почему ты мне о маме не рассказала?