— Я все вам отдал! [170] — завизжал Лир, тряся немощной клешней перед носом Реганы.

— И сделали не худо [171] — только при этом не сильно торопились, старый вы ебила, — рявкнула та.

— Вот это она сама придумала, стрый, — вставил я, склонный во всем видеть светлую сторону.

— Нет, я скорее откажусь от крова! [172] — пригрозил Лир, делая еще шажок к воротам. — Я не шучу — предпочту я быть совсем без него [173] и в обществе совы и волка сдамся на милость непогоды и нужды! [174] Вот пойду сейчас и сдамся.

— Как вам угодно [175] , — сказала Гонерилья.

— Увы, сэр… [176] — произнесла Регана.

— Я пошел. Прочь из замка. И никогда не вернусь. Совсем один.

— Пока, — сказала Гонерилья.

— Оревуар, — промолвила Регана на чистейшем, блядь, французском.

— Я совсем не шучу. — Старик уже практически стоял за воротами.

— Ворота на запор! [177] — приказала Регана.

— Увы, стемнеет скоро; сильный ветер так и свистит; на много миль вокруг нет ни куста [178] , — осторожно промолвил Глостер.

— Заприте входы, блядь. Она права [179] , — не выдержала Гонерилья, и тут же сама подбежала и навалилась всем корпусом на громадную железную рукоять. Тяжелая обитая железом решетка с лязгом рухнула — острия в стремлении своем к пазам в каменных плитах едва не пронзили старого короля.

— Я ухожу, — произнес он уже через решетку. — Думаете, передумаю?

Но сестры уже скрылись от непогоды в замке. Корнуолл двинулся за ними, торопя Глостера.

— Беда. Густеет ночь [180] , — сказал Глостер, глядя на своего старого товарища по ту сторону решетки. — В такую непогодь никому не поздоровится.

— Сам виноват: не пожелал покоя! [181] — отрезал Корнуолл. — Скорей, милорд, уйдемте от грозы! [182]

Глостер оторвал взор от решетки и затопал за Корнуоллом в замок. Под дождем остались только мы с Кентом в промокших насквозь шерстяных плащах. Кента зримо терзала судьба старика.

— Он же совсем один, Карман. Еще и полдень не пробило, а темно, как в полночь. Лир же — там, один.

— Ох язвический язь, — молвил я. Посмотрел на цепи, уходившие на крышу привратной сторожки, на брусья, торчавшие из стен, на зубцы поверх стены — защиту для лучников. Проклял затворницу и мои акробатические штудии. Не был бы обезьяной… — Я пойду с ним. Но ты должен беречь Харчка от Эдмунда. Поговори с беломойкой, у которой шибательные дойки, она поможет. Парнишка ей нравится, что б она там ни говорила.

— Схожу помогу поднять ворота, — вызвался Кент.

— Не стоит. Присматривай за Самородком и прикрывай себе спину от Эдмунда и Освальда. Я вернусь со стариком, как получится. — С теми словами я сунул Кукана себе под камзол сзади, разбежался, подпрыгнул и повис на массивной цепи, паучьи перебирая руками, пробежал наверх, зацепился ногами за торчавший брус и пошел скакать с одной балки на другую, пока не ухватился за камень. А там еще один этаж — и я был на стене. — А крепостёнка не крепка! — крикнул я сверху Кенту и помахал. Он и глазом не успел моргнуть, а я уж перемахнул через стену и съехал вниз по цепи подъемного моста.

Старик уже добрел до ворот деревни и почти скрылся в потоках ливня. В своей меховой накидке он ковылял в пустоши, похожий на древнюю мокрую крысу.

— Дуй, ураган, пока не треснут щеки! Дуй! Свирепей! Ярись! [183] — ревел Лир.

Старик уселся на вершине холма под Глостером и во весь голос ругался с ветром, как ненормальный. Молния драла в клочья небо раскаленными добела когтями, а гром своими раскатами сотрясал меня до самых ребер.

— Спускайся оттелева, скорбный головою ты штребан! — крикнул я из-под падуба невдалеке. Я вымок до нитки, замерз, и терпения на старика мне уже не хватало. — Право, стрый, помирился бы лучше с дочерьми, а? В такую ночь и умнику, и психу — обоим плохо! [184]