— Тогда рысью марш. Проследи, чтоб Эдмунд не выказывал почтения.

— Я и сам могу его ухайдакать за то, что осквернил мою госпожу.

— Нет, не можешь. Ты же трус, забыл?

Освальда затрясло от ярости, но к мечу тянуться он не стал.

— Беги, дружок, а то у Кармана тут еще полна попа шутовства.

Похотливая рука ветра ощупала весь двор: юбки сестер подскакивали и трепались, волосы хлестали по лицам. Кент горбился и придерживал широкополую шляпу, чтобы не унесло. Старый король потуже запахнулся в меховую накидку и щурился против пыли, а герцог Корнуолл и граф Глостер укрылись от непогоды под огромными воротами замка. Похоже, герцог не возражал, что беседу поведет его герцогиня. Я обрадовался: Эдмунда не видать — и выскочил во двор, звеня бубенцами, с песней практически на устах.

— Эй-гей! — молвил я. — Надеюсь, все хорошенько оприходовались на сатурналиях?

Сестры глянули на меня безучастно, словно я говорил по-китайски или собачьи, а их в одну ночь духоподъемно не оприходовал громадный дуботряс с елдой, как у осла; и не раз. Глостер опустил взор — полагаю, ему было стыдно за то, что вынес собственных святых ради Святого Стефана и угробил годную попойку. Корнуолл осклабился.

— А, — продолжал, нимало не смутившись, я. — Стало быть, у нас тогда стол ломился от рождественских яств? Рог окаянского изобилья от пампушки-иисусика во младенчестве? Тихая ночь, верблюды и три царя одеколона {4} ? От коих разило ладаном, златом и миррой?

— Ятые христианские гарпии хотят у меня рыцарей забрать, — произнес Лир. — Гонерилья и так мне вдвое сократила свиту [155] , а нынче мне что — совсем распустить прислугу? [156]

— Знамо дело, государь, — вставил я. — Все беды от христианства. Я и забыл, что ветер вам сегодня дул с языческих небес.

Тут выступила вперед Регана — и да, шла она несколько враскоряку.

— Она права. Полсотни человек вполне довольно. Неужели мало? Да нет, и этих много чересчур: и дорого и страшно [157] . И почему не могут, государь, служить вам сестрины и наши люди? [158]

— К тому же, — произнесла Гонерилья, — легко ли будет поддержать порядок в двух разных свитах под одною кровлей, но под начальством разным? Это трудно и невозможно даже [159] . К услугам вашим вся челядь и Реганы, и моя.

— Вот именно. А будут нерадивы — сумеем приструнить [160] , — поддакнула Регана.

— Ты всегда вторила сестрице, — сказал Лир. — Единственная собственная мысль расколола бы тебе кочан, как громом, трусливая ты стервятница.

— Так держать, государь, — молвил я. — Вот так кухарка, когда угрей живьем запекала в пирог, то скалкой их по башке, по башке: «Лежать, баловники, не подыматься!» [161] Может, опамятуются. Удивительное дело, что с эдаким отцовским воспитаньем из них получились такие восхитительные чада.

— Дочь, не беси меня! [162] Я обойдусь как есть [163] . Я б развелся с могилой, что хранит прелюбодейку-мать [164] . Но все-таки ты дочь, ты кровь моя — или, верней, болезнь в моей крови, нарыв на теле, язва, гнойный веред [165] . Раз так ко мне относишься.

Я кивнул и положил голову на плечо Гонерильи.

— Очевидно, прелюбодеянье в этой семье наследуется по материнской линии, дынька. А вот злость и роскошные сиськи — по отцовской.

Она меня оттолкнула, невзирая на мою мудрость.

Лир разошелся не на шутку — оря на дочерей, он весь трясся, и с каждым словом, казалось, сил у него все меньше:

— О боги! Вот старик пред вами бедный, под бременем тоски и лет несчастный! Коль это вы дочерние сердца против отца озлобили, то больше не надо издеваться надо мной, не дайте мне снести спокойно это; меня зажгите благородным гневом! Слезам, оружью женщин, не давайте позорить щек мужчины! [166]

— Это не слезы твои щеки позорят, стрый, — молвил я. — Это дождь идет.

Глостер и Корнуолл отвернулись — обоим было неловко за старика. Кент придерживал короля руками за плечи, пытался увести его от непогоды. Лир отмахнулся от него и подскочил к дочерям:

— Нет, ведьмы, я отомщу обеим вам жестоко. Мир содрогнется!.. Я еще не знаю, что сделаю, но сделаю такое, что страшно станет. Думаете, плачу? Нет, не заплачу: причин для слез немало, но пусть сердце в груди на части разобьется раньше, чем я заплачу. Шут, я помешаюсь! [167]

— Вестимо, стрый, хорошее начало — полдела откачало. — Я подпрыгнул и тоже попробовал обнять старика за плечи, но он локтем оттолкнул меня:

— Отмените свое распоряженье, бестии, иначе я этот дом покину. — И он направился к воротам.

— Оставьте скоморошничать. Довольно [168] , — не выдержала Гонерилья. — Но вы, отец мой, стары; природа в вас достигла до предела своих границ; вести вас, править вами пора другим, мудрейшим, кто способен понять вас лучше вас самих [169] .