— Ты могла бы это примерить? — вкрадчиво спросил Кирилл Кириллович, указывая на разноцветные бюстгальтеры и трусы, разбросанные по столу. — Так сказать, для наглядности… Чтобы я мог лучше представить себе концепцию и визуальные решения будущего буклета…

Илона сделала большой глоток из бокала и облизнулась:

— Ну, если только для концепции…

— Исключительно! — суетливо подтвердил Кирилл Кириллович и заерзал на столе.

— Хорошо, — сказала она, вставая с кресла. — Только закрой глаза. Я скажу, когда можно будет смотреть.

Кирилл Кириллович честно смежил веки и застыл.

Говорят, у слепых обостряется слух.

Говорят также, что у собак слух в четыре раза острее человеческого.

В этот момент Кирилл Кириллович превратился в слепую собаку.

Он слышал дыхание Илоны, он слышал скрип пуговиц, выскальзывающих из петелек, слышал, как, раскрываясь, бежит по пластиковым зубцам змейка на юбке, как соскользнули с оголенных плеч бретельки бюстгальтера, как зашептали волосы на лобке, нечаянно коснувшись шелковой ткани, он слышал ангельскую музыку высоких сфер, тонких миров… Звучали арфа, лира и псалтирь…

Внезапно чарующую гармонию звуков прервал дверной скрип, и в унисон ему раздался резкий, до боли знакомый голос:

— Что зажмурился, поблуда? Бить я тебя не буду, старый кобель!

Нелли стояла посреди кабинета разъяренным, огнедышащим драконом из постклимактерического периода.

Илона застыла в ужасе и нижнем белье, обхватив себя руками, сплошь покрытыми мурашками, похожими на те, что отлиты в панцире ракообразных.

Кирилл Кириллович инстинктивно поджал хвост и заскулил:

— Это не то, что ты подумала.

Нелли отрыгнула пламенем, повернула длинную чешуйчатую шею к Илоне:

— Это не то, что я подумала? — переспросила она то ли мужа, то ли эту девицу, то ли самою себя. — И что же это?

— Это… Это Илона.

— Отлично! — Нелли саркастично всплеснула огромными перепончатыми крыльями с такой силой, что Илону будто взрывной волной выбросило вон из кабинета. — А это что? — Она повела зубастой пастью в сторону разложенного на столе французского белья и пошевелила огромными ноздрями.

— Это образцы.

— Образцы чего, твоего грехопадения? — фыркнула пламенем жена.

— Нет, женского белья…

— Вижу, что не мужского. Вертеп! Содом и Гоморра! — Она снова извергла из пасти пламя.

Кирилл Кириллович все еще надеялся оправдаться:

— Это для буклета! Я уже собирался домой…

— Домой можешь не собираться! У тебя больше нет дома! — Она резко повернулась к мужу толстошкурой спиной, непробиваемой ни стрелами, ни копьями, и стремительно протопала из кабинета, оставляя на паркете следы острых когтей.

Жора думал о своей жене. Он думал о ней от двери собственной квартиры, затем переулками до центрального проспекта и оттуда еще четыре автобусных остановки пешком. Это довольно приличное расстояние — несколько километров обид, разочарований и беспросветной тоски.

Фонари вдоль дороги высвечивали в мрачном небе блестящую на свету морось, которая обычно выпадает из слоисто-кучевых облаков, не имеет направленного движения и кажется просто плавающей в воздухе мошкарой.

Жора чувствовал ноющую пустоту внутри, он даже не подозревал, как много места занимала жена в его жизни, в его мыслях, в его душе, несмотря на свои сорок восемь килограммов живого веса и невысокий рост. Он вытирал мокрое то ли от капель дождя, то ли от слез лицо и шел быстрыми шагами под барабанную дробь собственного сердца. Перед глазами стояла морда этого омерзительного мужика — красная, как задница гамадрила. Ручищи длинные, пятерни огромные, лопатообразные… Хорошо еще, что не зашел минутой раньше — до того, как тот надел штаны!

И чего теперь стоят все ее слова?

Когда она говорила, что хочет родить от него дочку и назвать ее Лизой, а потом ранним утром провожала его в командировку, стояла в коридоре взлохмаченная, с помятой подушкой лицом — такая трогательная и теплая. Поцеловала, обняла и уже в двери шепнула: «Смотри, Лизу не расплескай!»

И чего теперь стоят все его слова, которые он нашептывал каждый раз, когда гладил все ее трогательные низменности и возвышенности, все эти угловатости плечиков, коленок и прочих тазобедренностей… И чего теперь стоят все его слова, которые он втискивал в короткие эсэмэски вслед, как будто ими можно было до нее дотянуться, дотронуться до щеки… А она уже спешила куда-то, а он вибрировал в ее кармане тремя — пятью словами, запоздалыми, не к месту… Спрашивал: «Ты меня не подведешь?» Как, казалось, были схожи их страхи и сомнения. Как были они счастливы и пугливы, будто влюбленные зайцы.