Перекрывая прочие звуки, мощно взревел легко узнаваемый русами рог великого князя.

Богуслав начал счет…

Как дальше развиваются события в ромейском стане, он тоже легко мог представить.

Задрожала земля под ногами ромейской пехоты от тысяч копыт берущей разбег тяжелой конницы. Ромеям эта страшная дрожь наверняка знакома. И то, что вокруг – ночная тьма, храбрости пешцам не прибавляет. Однако если народ опытный, то с места не сойдут и строй не порушат. Упрутся пятками копий в землю, сомкнут щиты… Главное при конном ударе – выстоять. Не поддаться, не побежать, подставляя под клинки всадников беззащитные затылки. Принять железо в железо, остановить сокрушающий разбег – и всё. Латная конница сильна разгоном, накатом… Остановятся, увязнут, и спешить всадников – дело нехитрое. Ноги коням подрубить, а то и самим всадникам жилы подрезать. Пешцу в тесноте снизу удобнее бить, чем конному – с седла. А если пешцов в разы больше…

Но сейчас ромеев атакуют не ромейские же катафракты, а русы. Поэтому прежде копий на строй мятежников обрушиваются стрелы.

Это и против загодя построенных шеренг хорошо, а уж когда в суматохе, в беспорядке, на еще не сбитый, а кое-как собранный строй…

Богуслав слушал знакомые звуки боя и будто воочию видел происходящее. Как привстают на стременах княжьи гридни, кидая стрелы в суматошно перестраивающихся ромеев. Как выносит, выбивает из единого строя оперенная смерть замерших в ожидании щитоносцев…

Богуслав не дождался страшного звука, с которым сшибаются воинства. Его счет кончился раньше.

Сдернут с пояса рог. Низким ревом уходит в звездное небо любый сердцу сигнал: «Гридь! Бей!»

Хороша ромейская дорога.

Но скачка Богуславовых сотен начинается не по ней. Гридь скачет по обочинам, мимо возов, на которых окоченели от ужаса ромейские смерды, – к приглашающе распахнутым воротам, где ярко горят факелы и оружные вои слепо вглядываются в ночь и напряженно прислушиваются к тому, что происходит на севере и на востоке от укрепления. Они еще не поняли, не уяснили, что стальная смерть добралась-таки и до них.

Ох и любо же лететь сквозь ночь на злом боевом жеребце, слыша, как грохочут позади верные сотни, видя краем глаза, как сверкают слева и справа наконечники копий…

Богуславова гридь стрел не метала. Зачем, если рядом – хузары?

Миг – и дозорные мятежники на привратных башнях стали мертвыми мятежниками.

Миг – и попадали наземь в створе ворот выскочившие навстречу опасности ромеи.

Миг – и повалились, прошитые стрелами, сторожа, попытавшиеся убрать из створа тяжелый воз, мешавший закрыть ворота.

Несколько стрел попало в упряжных быков, и разъяренные животные рванулись внутрь крепости, мимо шарахнувшихся в стороны ромеев.

Теперь ворота можно было закрыть. Можно – но поздно.

Должно быть, командир привратной стражи тоже это понял. Закричал, засвистел, и выстроилась поперек дороги тройная линия щитоносцев.

Малую кровавую дань с них тут же взяли летевшие навесом хузарские стрелы, но строй устоял. И решительно принял в копья таранный удар конных русов.

Выстоять против разогнавшейся конной гриди пехота мятежников не могла, но сдержать сумела. Сплотившийся, колено к колену, строй русов не вынес щитоносцев с ходу. Пришлось продавливать массой, с грохотом, лязгом, яростными криками. Ноги пехотинцев скользили по облитым кровью камням, бились и ржали раненые кони. В мелькании факелов, красных отблесках огня на боевом железе, в вони, боли и страхе погибала под ударами копий, стрел и мечей мятежная пехота. Но дело свое исполнила. Приняла на себя главный удар и поглотила разбег гридней. Так что две конные волны, русская и, подоспевшая, ромейская, сошлись друг с другом едва ли не шагом.

Латная ромейская конница – лучшая и в Азии, и в Европе. В броне с ног до головы, поножи, перчатки и наручи с металлическими бляхами, поверх панциря – плащ, заметно смягчающий рубящий удар, большой щит, войлочно-металлическая защита для лошадей… Также выучка, выездка… Словом, страшный противник. Если в открытом поле, да с разгону – две сотни катафрактов стоят тысячи других латников.

Сейчас разгона не получилось. Однако те, с кем столкнулись передовые гридни Богуславова воинства, были уже готовы к бою: оружны, доспешны. Успели.

Железко увязло в толстой воловьей коже, и Богуслав выпустил копье из рук. Однако и длинное копье катафракта его не задело. Чиркнуло по щиту, почти не отклонившись, и прободило доспех отставшего на корпус дружинника.

В следующий миг Богуслава и катафракта бросило друг на друга, сдавив ноги конскими боками. Ромею было легче – поножь помогла. Богуслав в азарте боли не ощутил. Рванул из ножен саблю, хлестнул наотмашь. Клинок легко снес край щита, плащ, но по панцирю лишь бессильно скрежетнул. Мгновение – и кони руса, ромея разошлись, Богуслав увидел стремительно увеличивающийся стальной наконечник, целящий прямо в глаз… Еле успел припасть к конской холке, прирываясь щитом… Очень правильно. Ромей тоже сместил удар вниз – древко прошло меж ушами Богуславова жеребца, но, подбитое железной щитной оковкой, вновь прыгнуло вверх, на пол-ладони выше Богуславова шлема. Зато сабля Серегеича свое нашла. Полоснула снизу, вдоль ноги ромея – и тут поножь уже не спасла.

…Удар меча с грохотом обрушился на щит, неприятно отдавшись в руке. Богуслав не успел увидеть ударившего. Толчея боя унесла его еще на два лошадиных корпуса вперед – на нового противника. Но сойтись они не успели. Ромей вдруг запрокинулся назад – черенок стрелы вырос в глазной прорези.

– Пер-рун! – взревел Богуслав и обрушил саблю на тыльник другого ромея. Вроде просек… Но результат увидеть не успел. Ромейское копье зацепило прикрывший левый бок щит. Деревянная основа хрустнула, щит вырвало (не выпустил бы – остался без руки), и тут же прилетел удар мечом. К счастью – касательный, не вскрывший панциря…