— Все равно спасибо, — поблагодарил турист.

Они уже собирались уйти, как вдруг Вагнер остановился.

— Вообще-то у меня есть возможное объяснение.

— Правда?

— Еще с языческих времен для представления разных аспектов жизни Христа широко использовался символизм. В Средние века особой популярностью пользовались собрания басен, сказок и аллегорий о животных, а Христа или его воскрешение из мертвых часто обозначали разными экзотическими животными. Так, для представления воскресения часто прибегали к финикийскому мифу о птице феникс и изображению пеликана.

— Но почему пеликана? — удивился Фабель.

— Тогда считалось, что пеликаны разрывали себе грудь, чтобы накормить потомство.

— А носорог? — поинтересовался турист.

— Носорог был символом гнева Господнего, заслуженной кары.

— Очень интересно, — заметил турист. — Спасибо.

Фабель и Вагнер оставили его у витража продолжающим разглядывать удивительное изображение и качать головой.

— Я поражен вашей эрудицией, — признался Фабель с улыбкой.

— Я родился и вырос в очень религиозной католической семье, — пояснил Вагнер. — А это не проходит даром.

Фабель и Вагнер уселись на церковную скамью под одним из огромных витражей, сквозь который солнечные лучи отбрасывали на каменный пол красные, зеленые и синие пятна.

— Потрясающе, правда? — сказал Вагнер. — Вы знали, что Кёльнский собор оставался самым высоким зданием мира до конца девятнадцатого века? По-моему, он уступил первенство только Эйфелевой башне.

Фабель кивнул.

— Сколько на него ушло камня! Неудивительно, что строительство длилось три века.

— Это не только место поклонения, но и утверждение того, как велик Бог и как ничтожны мы.

— Насколько я понимаю, несмотря на то что ваше детство прошло в католической среде, вы не самый религиозный человек. Это так, Ульрих?

— После знакомства с досье на Витренко легче поверить в дьявола, чем в Бога.

— Я хотел бы познакомиться с этим досье. Это возможно?

Мимо прошел экскурсовод в одежде монаха с коробкой для подаяний и стопкой путеводителей. Он остановился около американского туриста и попросил того снять бейсболку.

— Здесь по-прежнему молятся, — пояснил монах.

— Доступ к нему очень ограничен, — ответил Вагнер, когда монах и американец отошли и не могли их слышать. — Нужно заполнить специальные формы, даже чтобы просто взглянуть на него. Я посмотрю, что можно сделать, Йен. Однако если вы хотите этим заняться, то нужно все оформить официально. Одного не в меру инициативного полицейского из Гамбурга, мешающего расследованию, с нас более чем достаточно.

— Это справедливо. Вам удалось выяснить то, о чем я просил?

Судя по выражению лица Вагнера, это было непросто.

— Отель «Линден» на набережной Конрада Аденауэра. Она поселилась там три недели назад. Девятнадцатого января. Прожила неделю и выписалась двадцать шестого. Вы понимаете, что получение этой информации не вполне законно?

— Из вас выйдет хороший разведчик, Ульрих, — улыбнулся Фабель. Он вспомнил, что отель «Линден» был первым в списке гостиниц, найденном ими с Анной в квартире Марии. — Так я могу рассчитывать, что увижу досье на Витренко сегодня вечером?

— Вечером? — нахмурился Вагнер. — Я попробую. Вообще-то я не имею права выносить досье за пределы офиса… Я заеду к вам в гостиницу около восьми.

— Спасибо. Я действительно очень признателен.

— Ладно, Йен. Только не забывайте, о чем мы договорились.

— Не забуду, — пообещал Фабель. — До вечера.

Он проводил взглядом Вагнера, направившегося к западному порталу собора и прошедшего при этом мимо мексиканского туриста, по-прежнему стоявшего возле витража и что-то записывавшего, время от времени поглядывая на носорога, которого не должно было быть.

Пока Ольга Сарапенко разговаривала с Бусленко по мобильному, Мария не сводила глаз с экрана монитора, дававшего не очень четкое изображение главного входа на виллу Молокова, и боялась, что пропустит уход Витренко.

— Тарас велел нам оставаться на месте, — сообщила Ольга, закончив разговор. — Он отправился в Линденталь и будет на месте минут через двадцать. Если Витренко к тому времени еще не уедет, Тарас проследит за его «лексусом».

— В одиночку? Бусленко повторяет мою ошибку.