— Ну ладно, пошли.

Они вошли в кафе. Провожатый Звягина, не останавливаясь, пошагал прямо к бару, у стойки которого спиной ко входу сидели несколько человек. Звягин был готов, как ему казалось, ко всему, но сейчас, идя за веселым молодым человеком, который, несмотря на свои бесконечные обращения и предложения, так ему и не представился, почувствовал, как пол зашатался у него под ногами. За стойкой, полуобернувшись к залу, сидела Таня — разбитые глаза ее скрывали большие темные очки, она была одета в строгий черный костюм, аккуратно причесана и совсем не походила на ту растрепанную, заплаканную, милую и робкую женщину, с которой он простился утром у себя на кухне.

— Добрый день, — провожатый Звягина громко приветствовал Таню еще издали. — А вот и мы!

Таня повернула голову. Зеркальные очки не давали возможности проследить за ее взглядом, но во всяком случае удивления на ее лице не было. У Звягина наступило то редкое в последние годы состояние, когда он перестал понимать происходящее. «Сейчас перекусим быстренько и поедем», — говорил провожатый, но Таня хозяйским тоном, который даже не вызвал у Звягина удивления — он и так был ошеломлен сверх всякой меры, — ответила: «Нет, никаких трапез. Поехали сразу…»

То, что происходит сейчас, — это, конечно, психологическая атака, не случайно же они здесь встретились. А то, что Таня с ними, — вот действительно сюрприз! Интересно, как давно она им стучала на него?

Это и был первый вопрос, с которым он обратился к ней в машине:

— Танечка, и давно ты на меня стучишь?

Она сняла очки и посмотрела прямо в глаза Звягину — глаза, в которых только она могла прочитать нормальные, человеческие чувства. Сейчас Саша, Александр Евгеньевич, глянул на нее своим обычным, пустым и непроницаемым взглядом.

— Я не стучала на тебя, Саша, не волнуйся. Это же работа моя. Я и до тебя работала, и с тобой, и не собираюсь бросать. Мне нравится то, чем я занимаюсь. Успокоился, не смотри ты на меня зверем, Саша, все нормально. Поговорим потом, ты все поймешь.

— Хорошо, Танечка, поговорим. — Он отвернулся и стал смотреть в окно.

Машина ехала уже почти по лесной дороге, впрочем, довольно разъезженной и ухоженной — видимо, движение было здесь довольно интенсивным. Не вела эта дорога к местам загородных народных гуляний, как в каком-нибудь Солнечном или в Курорте, не валялись на ней смятые, даже с виду липкие бумажки от мороженого, бутылочные пробки, окурки и прочая дрянь. Пока Звягин размышлял, куда же эта дорога ведет, машина остановилась у высоких деревянных ворот, от которых тянулся в обе стороны такой же непроницаемый забор, поверх которого виднелся последний этаж добротного, но без внешней помпезности и ненужной роскоши дома.

Внутри дом тоже не сверкал мишурой модных дорогих штучек вроде подвесных потолков, стеклянных столиков, стодолларовых дверных ручек, производимых, видимо, специально для ублажения дикого вкуса скороспелых русских миллионеров. Но Звягин сразу отдал должное мощному дубовому паркету, не удушенному ковролином, крепкой мебели из хороших пород дерева, общей рациональности и одновременно уюту обстановки — здесь хозяева обосновались давно, со вкусом, с любовью, без суеты, и, как видно, надолго. В доме стояла полная тишина. Они прошли коридором, по обе стороны которого располагались комнаты с настежь распахнутыми дверями, и оказались на застекленной веранде. Звягин наконец увидел Хозяина.

Он сразу понял статус этого пожилого человечка с брюшком, обтянутым спортивным костюмом, попивающего чаек из небольшой тонкой чашки и дружелюбно глядящего на вошедших. Обмануть Александра Евгеньевича в таких вещах было невозможно — конечно, этот добрячок-толстячок и есть Хозяин, тот самый Бам, о котором ходит столько россказней и слухов. Вот так. Один, без телохранителей… Вдруг Звягин понял, что совсем он не один, что дом на самом деле полон людей, каждый из которых занимает свое определенное, конкретное место и не показывается на глаза в ненужное время ненужным людям. Здесь не потащишь из кармана пистолет — неизвестно откуда вылетит натренированный на приговоренных к высшей мере зэках, используемых в качестве «кукол» для постановки смертельных ударов особым бойцам, телохранитель и переломит ему одним движением позвоночник. Обманчиво это одиночество, Хозяин рисковать не будет, годы не те, да и не был бы он Хозяином, если бы допускал хоть чуть-чуть легкомыслия.

Он смотрел на Звягина, прихлебывая чай, молчание затягивалось — Хозяин не здоровался, Таня и посыльный стояли чуть позади Александра Евгеньевича, не двигаясь, ожидая команды или приглашения. Наконец толстячок, кажется, удовлетворил свое любопытство и закончил внешний осмотр Звягина. Он поставил чашку на стол, посмотрел в окно и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Оставьте нас одних.

Звягин услышал, как за его спиной двое — конвоиров? провожатых? — вышли с веранды и прикрыли за собой дверь.

— Располагайтесь, Александр Евгеньевич, разговор у нас будет долгий, минут на пятнадцать. — Толстячок быстро метнул на Звягина остренький, колючий взгляд, именно метнул — вылетели из его глаз два коротких лучика-дротика и, впившись в Звягина, кольнули его, а глаза толстячка снова притухли, стали обычными полуприкрытыми усталыми глазами пожилого мудрого человека, Звягин сел на маленький диванчик рядом с креслом, в котором развалился толстячок.

— Искали меня, Александр Евгеньевич?