— Ну, как при чем? При том, что есть один только человек, на семьдесят или на сколько там, на девяносто процентов состоящий из воды, а в остальном — тоже из всякой органики. Тварь дрожащая, одним словом, как незабвенный Федор Михайлович говаривал. Вернее, писывал. Кстати, еще тот персонаж…

— В смысле — Раскольников?

— В смысле — Достоевский.

— A-а, да-да. Он бы сейчас такого наворотил — небу жарко стало.

— Вот-вот. Это называется русская литературная традиция, пропитанная христианским духом. Коммунистическая партия у нас сейчас тоже пропитана христианским духом — священники с партийными обнимаются, целуются, партийные им храмы отстраивают, которые в свое время повзрывали, а попы их благословляют. Комедия просто, клоунада какая-то. Да, о чем мы начали? О коллекционерах. Вот верующие — это самые большие, самые фанатичные коллекционеры. Они коллекционируют свою веру, символы, способы защиты от действительности. Понимаешь, о чем я?

— С трудом. При чем здесь коллекционеры?

— Ну, я же говорю: коллекция — это буфер между реальностью и человеком. А у верующих это особенно сильно развито, особенно мощный этот буфер. У них же есть ответы на все вопросы, все природные и социальные явления они могут объяснить, для них вообще нет проблем. Бог дал, Бог взял, так Богу угодно. Вся ответственность снимается с них таким образом. Ну а те, кто не маньячит, кто попроще — мы то есть, просто коллекционеры, — мы так уж не зарубаемся на этом деле, но кайф оно приносит огромный. Генку вот возьми — он же зарабатывает неплохо, а все бабки на пластинки тратит. Он их все наизусть знает, а все равно покупает — ему на них смотреть приятно. Знаю, сам такой. Я же оружие собираю не для того, чтобы из него стрелять, хотя и пострелять люблю. Любил. — Алексей чуть запнулся. — Да, любил. А оружие — это такая вещь, столько в нем разных смыслов заключено… С одной стороны, это как бы и орудие убийства, противоестественная вещь, ненормальная, да? А с другой — ну, разве в конце двадцатого века винтовку можно называть серьезным оружием? Атомная бомба уже устаревает. Как ты, Ванечка, к химическому оружию относишься или к бактериологическому? Вот современное оружие, настоящее, действенное. А климатическое? Раз — и затопили город-другой, а то и страну небольшую. Вот Питер затопить несложно, если покумекать как следует. Я уж не говорю о телевидении — это всем оружиям оружие, граждане еще слабо себе представляют его возможности и то, что оно с ними может сотворить. Вернее, уже творит. А все огнестрельное и холодное — это оружие каменного века. На самом деле принцип-то остался тот же — метание снарядов в противника. Камни это или куски свинца — какая разница? Результат-то один. Здесь прогресс идет не в сторону принципиальных изменений, а в сторону увеличения личного комфорта, вместо тяжелого камня маленькая пулька, и руками опять же махать не надо, напрягаться — спустил курок, и все. Оружие вообще всегда было, есть и будет, пока люди вообще существуют. Так почему бы его не собирать — классные штуки. Образцы технического совершенства своего времени. Все лучшее из достижений механики и вообще науки всегда в первую очередь направлялось на конструирование и производство оружия. И опять же вещь не совсем бесполезная. Как почтовые марки, например.

— Ну, марки, это, положим, деньги. Хотя оружие тоже…

— Да, оружие тоже деньги, но оно самоценно, это вещь в себе, а стоимость марок искусственная, просто люди как-то договариваются между собой: это — дорого, это — дешево… Все условно, как условна и ценность, скажем, одежды — одни джинсы стоят триста тонн, другие — сто пятьдесят. А вся разница в названии фирмы. Мода. А оружие имеет некоторую абсолютную ценность. Не только оно, еще ряд других вещей, но их крайне мало на фоне всего, что мы покупаем. Все эти новые модели видео, аудио, обои какие-нибудь сумасшедшие, мебель — это же игрушки для взрослых, у которых нет своей индивидуальной игры, как у меня или, скажем, у Генки, и они хватаются за все подряд. — Алексей широко зевнул. — Ладно, Ваня, замучил я тебя. Давай-ка я посплю немного.

— Слушай, Алеша, — тихо спросил Иван Давидович, — а тот автомат, что ты в лесу прячешь? Куда ты его подевал ночью? Извини, конечно, если это твоя тайна…

— Автомат я там внизу оставил, где все оружие. Я, Ваня, с этим покончил. Надеюсь, что покончил. Нет у меня больше автоматов, ничего я про них не знаю и знать не хочу. Все, я сплю.

В районе улицы Чайковского набережная Фонтанки всегда совершенно пустынна. Знаменитая своими транспортными пробками магистраль, по которой выкачивался из города по одной стороне и вливался по другой бесконечный поток грузовых автомобилей, трейлеров, фургонов, легковушек, начиналась чуть дальше от Невы, а здесь Фонтанка была тиха и безлюдна, лишь гуляющие напротив в Летнем саду парочки оживляли пейзаж, истинно петербургский, в отличие от ленинградского, который начинался за Аничковым мостом — дымный, шумный, суетливый и грохочущий пейзаж большого промышленного города. Звягин понаблюдал минут пять из Летнего сада за местом, где была назначена ему встреча. Ничего подозрительного он не заметил. Даже если бы что-то и было — человек, машина, — все равно нужно идти. Здесь задний ход давать нельзя. Не те это люди — подчиненные Бама. Могут неправильно понять, могут и обидеться. За две минуты до назначенного срока он перешел через Фонтанку по мостику, за полминуты вышел на угол улицы Чайковского, спустя ровно тридцать секунд — он следил по своим наручным часам — из-за забора, ограждавшего ремонтируемую часть улицы, вышел молодой человек, тот самый, который беседовал когда-то со Звягиным в кафе, приветливо улыбнулся и, протягивая руку для приветственного пожатия, сказал:

— Ну, здравствуйте, здравствуйте, Александр Евгеньевич. Мы вас, признаться, заждались. Вы, конечно, временем располагаете?

Звягин внутренне напрягся. Молодой человек говорил спокойно, по-деловому, без подвоха, почти совсем без подвоха… Почти. Звягин своим звериным, выработанным в тюрьме, в бегах, в нищете и голоде, в погонях за своими жертвами чутьем уловил фальшь, почувствовал хорошо скрываемую, но отчетливую нотку издевки в последних словах доверенного лица Бама. «Временем располагаете?» — честный, открытый взгляд, а сам уже чувствует себя полным хозяином времени Александра Евгеньевича, и неважно уже, что тот ответит — мол, тороплюсь, — все равно он сделает то, что ему прикажет этот молодой и безобидный, с виду хиловатый даже человек. Да и так ли уж он молод? Звягин видел много людей из этой категории — нестареющих, без седины в волосах и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят — «вечных юношей», которые выглядели таковыми почти до самой смерти. Кстати, как они умирали, он не видел ни разу, хотя повидал в жизни всякого. Примерный возраст этих людей можно было определить лишь пристально, при хорошем освещении вглядываясь им в лица, отмечая густую сеть тоненьких морщинок вокруг глаз, дряблость кожи под подбородком, залысины на висках, незаметные на первый взгляд. Знал он и то, что среди них попадаются крайне жестокие личности — то ли комплекс неполноценности в них бушует, то ли еще что-то, но бывают среди них просто звери, с такими вот улыбающимися, холодненькими глазками творящие самые лютые дела.

Чего можно ждать от этого? Звягин знал, что ждать можно чего угодно. Можно пули в лоб от снайпера, который сейчас держит его на мушке, сидя на каком-нибудь чердаке. Можно через три минуты после расставания смертельного хруста собственных ребер под колесами случайно вылетевшего из-за угла грузовика. А может быть, не сейчас, вечером, завтра…

— Располагаю, — ответил Звягин. — Конечно, располагаю, я же вам сам позвонил.

— Ну, тогда поедем. — Безо всякого сигнала в узком проходе между забором и тротуаром появились вишневые «Жигули». — Прошу вас. — Посыльный сделал рукой приглашающий жест.

В машине, кроме них и шофера, никого не было. «Не боятся меня, — подумал Звягин. — А чего им бояться, куда денусь? Сам влез в это дело, теперь вперед. Пан или пропал».

— Вы не голодны, Александр Евгеньевич? — спросил молодой человек со своей обычной улыбочкой.

— Нет.

— А я вот, признаться, страшно есть хочу. Может быть, подождете меня, я перекушу быстренько? В машине посидите или со мной зайдете? Пойдемте, Александр Евгеньевич, раз время терпит, кофейку горяченького, крепенького… Бутербродик… — Молодой человек уже начинал резвиться. — У меня тут просто еще одна встреча в кафе, товарищ с нами поедет, по пути ему. Пойдемте, у нас секретов никаких нет…

Машина переехала через Кировский мост и свернула у площади направо — в сторону Посадских улиц, подъехала к застекленной стене дорогого хорошего кафе рядом с цветочным магазином, и провожатый еще раз обратился к Звягину:

— Ну, так как насчет кофейку?

«Издевается, подонок, холуй хозяйский, чувствует свою силу. Ну, ничего. Сейчас сила у него, а завтра — поглядим». Звягин решил не принимать обиду близко к сердцу — чего, действительно, от этого молодца ждать, шестерка, она и есть шестерка. Еще перед ним пресмыкаться будет, очень даже может такое быть.