— А то и сказал. Возвращайся в штрафной батальон. Рядовым. Там уже новый комбат назначен. Воюй.

Твердохлебов медленно встал, опустил руки и, проглотив ком в горле, прохрипел:

— Есть воевать…

— Оформь документы, как положено, — глянул на следователя Чепуров. — И ему документ выдай, что следствие прекращено.

— Но, товарищ генерал-майор… — начал было следователь, однако генерал перебил его, приказал:

— Ну-ка, Твердохлебов, выйди.

Едва Твердохлебов закрыл дверь, как генерал грохнул кулаком по столу и заорал:

— Я тебя, блядь, за Можай загоню! Намастырился липовые дела стряпать! Запомни, еще одно такое дело — я тебя угроблю! Сам в штрафбат пойдешь! Там с тобой уголовники быстро разберутся!

— Есть, товарищ генерал.

— Кто на него материал собирал?

— Начальник особого отдела дивизии генерала Лыкова майор Харченко, товарищ генерал, — быстро отвечал следователь.

— Тоже падла хорошая! — рявкнул Чепуров. — Недаром трупоедом прозвали.

Генерал вышел в коридор, тяжело дыша, глянул на Твердохлебова:

— Слышал?

— Слышал…

— Ладно, пошли.

Из медсанбата полка раненые грузились в две полуторки. Санитары несли на носилках лежачих, одноногие хромали сами, опираясь на костыли и палки.

Савелий Цукерман разговаривал со знакомым водителем — младшим сержантом, молодым вихрастым парнем.

— Как житуха-то?

— Как в сказке, Толян, чем дальше, тем страшнее.

— Ха-ха-ха! А ты до сих пор в штрафбате?

— Спроси, чего полегче… Честно говоря, разницы никакой, только кормежка хуже.

— Кормежка везде хреновая — каша и каша. Мародерим, где придется…

— Толян, их в полевой госпиталь или куда?

— В полевой госпиталь армии, — лениво отвечал младший сержант. — Тяжелых потом дальше отправляют, по городам, а легких и средних у нас выхаживают.

— Отвезете, потом куда?

— Да сюда же! Раненых знаешь сколько? Возить — не перевозить.

— Толян, будь другом, возьми меня? А утром я с тобой обратно вернусь.

— Не могу.

— Почему?

— Не положено.

— Да кто узнает-то? Я в кузов с ранеными заберусь, кто меня там увидит?

— А патруль остановит, проверять начнет? Кому отвечать?

— Да у меня вон ранение в голову еще не зажило, посмотри! — Савелий встал на подножку, сдернул пилотку и сунул голову под нос младшему сержанту, показывая выбритый кружок со шрамом. Еще не сошли с кожи следы йода.

— Ладно, садись. Но в случае чего я тебя не знаю, сам без спросу залез.

— Спасибо, друг! — Савелий кинулся к кузову, легко перемахнул через невысокий борт и смешался с ранеными.

Темнело, и водители включили фары, грузовики, ревя моторами, тронулись, покатили, переваливаясь на буграх и колдобинах и ныряя в дорожные ямы.

Савелий сидел в кузове на корточках, держась одной рукой за борт, и его мотало из стороны в сторону, то и дело стукался плечами о плечи соседей. Сквозь рев моторов слышались стоны раненых, ругань, протяжные крики:

— Пи-и-ить! Дайте попи-и-и-ить, братцы!

— Водички-и! Глоток, братцы!

— Терпи, браток, скоро на месте будем! Терпи, говорю!

— Помираю, господи-и-и! Пи-и-ить дайте!

Глымов, Леха Стира и Чудилин шли ходами сообщения. Ночной мрак окутывал их, идти приходилось почти на ощупь. Время от времени Леха, шедший впереди, коротко посвечивал перед собой фонариком, бормотал сам себе:

— Кажись, сюда сворачивал… да, вроде сюда…

— Долго еще? — спросил за спиной Глымов.

— А хрен разберет… Изрыли всю землю, как кроты: заблудиться — раз плюнуть…

— Припремся прямо к фрицам в окопы — здрасте, не ждали? — усмехнулся Чудилин.

— Давайте в картишки скинемся под интерес! — подхватил Леха Стира.

— Ты давай ногами резвее двигай, катала хренов, — ругнулся Глымов, — идем уже черт знает сколько…

— О! Стоп, браточки, кажись, тута… — Леха Стира остановился, посветил фонариком: — Вон поворот, а за ним — яма и… дверь там…