— А Твердохлебов где? — спросил кто-то из строя «стариков».

— Кто спросил? — мгновенно отреагировал Харченко.

Строй молчал.

— Кто спросил?! — повысил голос Харченко.

Строй молчал.

— Неужто такие пугливые? — усмехнулся Харченко.

— Ну, я спросил, — вышел вперед Балясин: — Ротный Балясин.

— Переживаете за Твердохлебова? — спросил Харченко.

— Я переживаю.

— Вот тебе лично я и отвечу. Твердохлебов арестован за развал дисциплины в батальоне, за антисоветскую пропаганду, за мародерство, за изнасилование девушки. Достаточно?

— Нет, гражданин майор.

— Чего недостаточно?

— Я ничего не понял, — отвечал Балясин.

— Не понял? Та-а-ак… Кто еще не понял, шаг вперед.

Все семнадцать человек шагнули вперед.

— Следом за Твердохлебовым хотите загреметь? Это устроить — раз плюнуть. Эй, священник, как тебя?

— Отец Михаил.

— Я спрашиваю, как твоя фамилия, имя и отчество! — разъярился Харченко.

— Менделеев Тимофей Александрович.

— Ишь ты, какая знаменитая фамилия, — усмехнулся Харченко. — Почему одет не по форме?

— Не дают, гражданин майор. Интендант сказал: нету, ходи в чем ходишь.

— Вот за это Твердохлебов и сидит. За ваши грехи.

— Наш главный грех, что не подохли вместе со всеми, — проговорил Балясин. — В следующем бою, будьте уверены, поляжем.

— Ты что, следом за Твердохлебовым захотел? — после паузы спросил Харченко.

— А нам все равно, где подыхать, — раздался из строя голос.

— Кто сказал? — вновь встрепенулся Харченко.

Из строя вышел Глымов, отрапортовал:

— Ротный Глымов.

— Слышал про тебя, слышал, — покивал Харченко. — Значит, все равно, где подыхать?

— Абсолютно, — спокойно ответил Глымов.

Харченко подошел вплотную к Хлымову, проговорил, дыша в самое лицо:

— Здесь, на фронте подыхать будете. Хоть какая-нибудь польза будет родине от ваших поганых жизней.

— От наших хоть какая-то польза будет — от твоей никакой, гражданин майор.

— Ты-ы! — Рука Харченко лапнула кобуру пистолета, но остановилась. — Ты постарайся подохнуть побыстрее, Глымов. Или я тебе помогу.

Харченко отошел к строю всего батальона, глянул на нового комбата Головачева:

— Приступай к командованию, комбат. Со священником сам разберешься.

Окровавленный Твердохлебов лежал на полу. Старший сержант в гимнастерке с закатанными по локоть рукавами окатил его водой из ведра. Твердохлебов открыл глаза и увидел склонившееся над ним лицо следователя Курыгина:

— Ну как, будем писать признание?

— Не понимаю, в чем я должен признаться, — прохрипел Твердохлебов.

— Все ты понимаешь, змей проклятый, — процедил следователь. — Долго ты еще мучить меня будешь, сволочь?!

Твердохлебов не ответил, закрыл глаза.

— Посади его на стул, — приказал следователь Курыгин.

Старший сержант с трудом поднял грузное тело Твердохлебова, подтащил к стулу, усадил. Но едва отпустил, комбат стал заваливаться на бок, и старший сержант еле успел подхватить его.

— Колись давай, колись! — крикнул следователь, присев перед Твердохлебовым на корточки. — Тебе же лучше будет!

— Мне лучше не надо… — Слабая улыбка тронула разбитые в кровь, распухшие губы Твердохлебова.

— Зачем ты оставил власовцу Сазонову пистолет? Чтобы он смог совершить побег? Так, да? Убил бы солдата, который охранял комнату, и убежал бы? Ну, говори, сволочь, говори!

— Не понимаю, о чем вы… — едва шевельнул губами Твердохлебов.

— Кто травил антисоветские анекдоты? Ротный Балясин, да? Ротный Глымов? Говори, кто?!

— Не понимаю, о чем вы… — Голова Твердохлебова была запрокинута, глаза закрыты.

— Бей… — Следователь встал и махнул рукой.

Охранники втащили потерявшего сознание Твердохлебова в камеру-пенал, бросили на топчан. Со скрежетом закрылась дверь. Было утро, и кусок неба в узком зарешеченном окне порозовел. Твердохлебов открыл глаза и смотрел сквозь пыльную решетку на небо…