который мы с Мариной когда-то проникли в Резервацию.

Шрам сорвал тяжелую крышку, скомандовал:

– Ну.

Марина, взглянув на меня, скользнула вниз, переступая по железным

скобам, впаянным в бетонную стенку. Я – следом.

Когда подошвы ботинок коснулись хлюпнувшего пола, круг света над

головой исчез: Шрам задвинул крышку люка.

– Андрей, - Марина коснулась моего плеча.

– А? Я здесь.

Что-то жесткое задело висок: я чуть не вскрикнул от боли, выругался.

– Осторожно, - пробурчала темнота голосом Шрама. – Чего ты стал под

лестницей? В сторону.

Сноп света показал на мгновение низкий сводчатый тоннель, с темным

ручьем посредине.

– Черт! Батарейки сдохли!

Глухой удар… Снова – свет; на этот раз фонарь в руке Шрама не погас.

– Так-то лучше.

Стены тоннеля из красного, выщербленного кирпича; блестящие струйки

воды стремятся вниз, к ручью.

– Вперед.

Шрам зашагал по каменному берегу.

– Андрей, кто он? – шепнула Марина.

– Шрам? Долгая история… Бывший игрок, как и я. Однажды я спас его шкуру,

а он в благодарность уже дважды спас мою. Шрам!

Гигант обернулся:

– У?

– Как получилось, что Марина не знает тебя? Я вроде послал вас с

Олегычем в Пустошь?

– В Пустоши никого не было, Андрей, - отозвался Шрам, бросая на стены луч

фонаря. – Мы долго добирались, Андрей.

Я насторожился.

– Где Олегыч, Шрам?

– Убили отца… Мародеры.

Убили мародеры… Эх, Олегыч. Старый машинист, раб своего дела,

ставший отцом для калечного дикаря из Русских Джунглей! Еще одна

Серебристая Рыбка умерла…

– Кто это – Олегыч?

– Человек, Марина. Просто хороший человек.

11

ТЕПЛАЯ ПТИЦА

Дым, светловатый, искрящийся, сворачиваясь в кольца, медленно

поднимался к заснеженным верхушкам елей. Кусок мяса над огнем сочился

шипящими каплями. Марина, прикорнув мне на грудь, смотрела на костер, ее

щеки пылали румянцем.

Мы покинули Москву и вошли в Джунгли всего двое суток назад, но отчего-

то казалось, что прошло гораздо больше времени. Я полной грудью вдыхал

свежий морозный воздух и никак не мог надышаться. Бесконечные затхлые

туннели, по которым мы выбирались из резервации, представлялись теперь если

не сном, то чем-то вроде всполохов - в Русских Джунглях всегда надо быть

начеку, и это стирает память.

В краю, где осталась рябина,

Живет та, чье имя – Марина.

Я просто хочу, чтобы знала она,

Что темная ночь рядом с ней – не темна.

Что радуга ярче, что воздух свежей,

Когда я подумаю тихо о ней.

Я просто хочу, чтобы знала она-

Когда воссияет на небе луна,

Когда соловей поутру запоет…

Что где-то есть сердце, что любит ее.

Марина вскинула голову. Я отвел взгляд.

– Как здорово, - прошептала она. – Ты вспомнил?

Я пробормотал какую-то невнятицу, с досадой понимая, что краснею.

– Вспомнил?

– Марина, - запинаясь, проговорил я. – Кажется, я это сам только что

сочинил.

Она смотрела на меня, прикусив верхнюю губу, задумавшись о чем-то.

– Прочти еще.

Откашлявшись, я кое-как повторил стишок. Подняв глаза, с изумлением

увидел полные слез глаза Марины.

– Ты чего?

Она отвернулась.

– Ничего. Это так.

Вытерла глаза рукавом куртки.

– Марина, я не хотел… Я не думал, что это расстроит тебя.

– Дурачок.

Ее руки обвили мою шею, губы коснулись губ.

– Дурачок ты, Андрюшка.

Дрогнул заснеженный лапник: Шрам. В глазах - смятение, на широком лбу -

испарина.

Гигант шагнул к костру, ногой опрокинул рогульки с жарящимся мясом,

закидал огонь снегом. Я отстранил Марину и поднялся.

– В чем дело, Шрам?