– Как вы похудели, графиня.

– Как вы похудели, князь.

– Как мы давно не видались, графиня.

– Как мы давно не видались, князь!

– А вы это послали Лельку ко мне?

– Я? Зачем? (С наивностью.)

– Да я думал, чтобы узнать, как я живу, что я делаю.

– И не думала. Я даже не знала, что он к вам пойдет.

– Ах, а я думал…

– Опять вы думаете?

А это раз, когда мы все были у тети Маши, Лельке пришла фантазия пойти к нему. Он сидел и занимался. У него маленькая комната – один стол, два стула, самовар, гитара и шинель на стене висят. За перегородкой его постель. Трогательно!

Пока мы разговаривали, пришел Куколь. Мещерский говорит:

– Смотри, Петрушка! – а сам показывает на мою прическу, которую я стала кверху носить. Я говорю:

– Во-первых, пальцем показывать – дурные манеры, а во-вторых, замечания делать неучтиво.

– И зачем, Ванька, ты это говоришь,- это Куколь говорит, – графиня отлично знает, что ей это очень идет и что она самая хорошенькая здесь.

– Ах, Петрушка, как ты сочиняешь! Она не только самая хорошенькая здесь, но самая красивая в мире! – Потом что-то они говорили о том, что я – солнце, другой говорил, что мои глаза звезды. Такой вздор говорили, что хотя я притворялась, что ничего не слышу, и вела какой-то серьезный разговор о Гурко, меня так смех разбирал, что я насилу удержалась.

Но мне подобные разговоры не нравятся: терпеть не могу, когда со мной так шутят. В пятницу у нас Ваничка за это получил очень строгий выговор. Наконец я от них ушла в кабинет, и к моему ужасу, я там увидала Машеньку Щербатову: девица, которую я очень недолюбливаю, тем более что она влюблена в Ваничку и это вовсе не скрывает. А он иногда из жалости за ней ухаживает. Я села около нее. Конечно, сейчас же прилетел Ваничка. Уж мы ее, несчастную, замучили. Он стал рассматривать мои брелоки на браслетах, а она говорит: "Князь, не ковыряйте браслеты у графини". Он нарочно продолжал. Потом стал свои рассматривать и говорит ей: "Посмотрите, графиня".

– Я княжна, а не графиня.

– Посмотрите, княжна, вот у меня с конфеты какая хорошенькая вещь. Знаете, кто мне дал?

Она в волнении:

– Кто, кто?

– Графиня.

– Правда? Вы?

Я говорю:

– Правда, я.

– Графиня меня очень любит.

Машенька в отчаянии. А я не думала ему ничего давать, но я была рада ее помучить. Мещерский продолжает:

– Я с начала зимы усиленно ухаживал за графиней, но она так со мной обращалась, что я должен был молча страдать.

Машенька говорит:

– Князь заврался! Князь, пожалуйста, не кривляйтесь, а будьте таким, как вы бываете по воскресеньям.- (Должно быть, он по воскресеньям за ней ухаживает.)

Я его потом все дразнила этим, а он краснел и говорил, что он бывает пай-мальчик.

В пятницу у нас он меня спросил, было ли мне весело во вторник. Я ему сказала, что мне было интересно делать разные наблюдения, и сказала ему, какие я делала. Он был очень огорчен и говорит, что vous m' avez prouve aujourd'hui que vous n' etes perspicace du tout {вы мне сегодня доказали, что вы совсем не проницательны (франц.).}. Потом меня упрекал, что я – ужасно fickle {непостоянна (англ.).}, а что он – самый постоянный человек в мире. Потом просил меня не быть такой, какой я была во вторник (должно быть он нашел, что я с другими была любезнее, чем с ним). А я его просила быть таким, как по воскресеньям. Куколь говорит: "он бывает пьян".

Тут был Манко Мансуров. Мы с ним по душе поговорили о его прежней flamme {страсти (франц.).}, которая выходила замуж. Я говорю:

– Бедный Мануил Борисович!

И вспомнила, что мы как-то с ним говорили, что сожаление бывает оскорбительно всегда, когда только оно не выражено любимым человеком. Он тоже вспомнил этот разговор и говорит:

– Помните, что мы говорили?

И я говорю: – помните?

А Мещерский подскочил и говорит:

– Грех вам, графиня, хоть этого-то оставьте в покое.

Потом я пошла к барышням, а Соня Самарина говорит:

– Мы с Сашей Ховриной делаем наблюдения. Смотри, как Обухов за Татей ухаживает.

– А потом, говорит: "три и одна". Я сделала невинный вид и говорю:

– Я только заметила, что двое за Татей ухаживают.

В этот вечер так все шалили, Мещерский бог знает что выделывал, и даже мне "позволил" называть его Ваней. "Петрушка никому не скажет". Потом где-то отыскал мою подпись – Т. Толстая – и стал повторять: Таня Толстая, Таня Толстая… Потом ее вырезал и спрятал в карман. За все это ему достается, но он так трогательно прощения просит, что нельзя сердиться. Я велела ему петь, а он нарочно набил рот икрой и стал такие гримасы делать, просто ужас.

На другой день мы с мама ездили с визитами ко всем, кто принимает по субботам, и всюду встречались с Мансуровыми. Это было так смешно! И каждый раз мы все с большим жаром здоровались. Наконец, у Оболенских, только что мы входим – они тоже. Мы сделали вид, что давно не видались и очень обрадовались друг другу. Я слышу голос за самоваром: "Enfin c'est lui que vous revoyer" {Наконец-то вы снова увиделись с ним (франц.).}. Это Мещерский чай разливает. Он всегда везде чай разливает: у нас он сколько раз этим занимался.