Когда Таня вылезла из оврага, гитлеровцев уже не было. Ноги ее подкашивались. То, что она увидела, было страшнее всего, что она могла себе представить; трое раненых лежали недалеко от грузовика, выброшенные взрывом. Изуродованные осколками гранат, они не дышали. Среди остальных двенадцати были еще живые, они тихо стонали.

Таня собрала последние силы, стала вытаскивать из-под обломков исковерканного кузова кровоточащие, еле дышащие тела, но после всего пережитого руки ее совсем ослабели. Она склонилась над молоденьким бойцом с вырванной челюстью и заплакала…

Когда в буерак вбежали советские пехотинцы, она долго не могла произнести ни одного слова.

Батальон Гармаша уже целый час шел по редкому перелеску в одном направлении, растянувшись повзводно. Боевое охранение все еще не встречалось с противником, из штаба полка не было никаких дополнительных указаний.

Начало развидняться, стал моросить дождь. Сперва он прибил сухую землю, и она волнующе запахла чем-то пресным, потом капли посыпались гуще, и земля стала налипать на сапоги.

Алексей и капитан Гармаш шли во главе рот. Несколько штабных повозок с имуществом связи, боеприпасами и снаряжением, санитарные двуколки Нины Метелиной двигались позади, сохраняя необходимое расстояние на случай внезапного столкновения с противником. Алексей строго предупредил Нину:

— Не суйтесь под огонь. Ваше дело быть на своем месте и во-время поспевать туда, где вы понадобитесь.

Она удивленно и, как показалось Алексею, недовольно посмотрела на него.

Алексей перебрал в уме все возможности неизбежной встречи с немцами, думал о Тане, делая сотни предположений. При мысли, что медсанбат не успел вырваться из Сверчевки, его начинала бить нервная дрожь. Тишина, нарушаемая только усталым дыханием людей и фырканьем лошадей, отсутствие каких бы то ни было признаков противника иногда наводили Алексея на мысль: не выдумка ли чья-нибудь вся эта сверчевская история.

Внезапно на юго-востоке вспыхнула винтовочная, потом глухая автоматная пальба, поднялось пламя, а минут через пять воздух загудел от орудийных раскатов. Соседний батальон вошел в соприкосновение с неприятелем. Противотанковые орудия били то в одном, то в другом направлении, как бы пытаясь сбить немцев с толку, а тем временем батальоны стягивались к намеченному пункту прорыва.

Становилось все виднее, в поволоке дождя Алексей увидел скачущего во весь опор вдоль развертывающихся батальонов всадника и услышал перекатывающийся хриплый бас, отдающий приказания.

Алексей узнал полковника Синегуба, его пригнувшуюся к гриве взмыленного, всхрапывающего коня сутулую фигуру.

Артиллеристы на руках катили пушки, как подвижной огневой таран. Впереди пушек, звякая гусеницами, бежали танкетки, несколько средних танков и бронеавтомобилей — все броневое хозяйство дивизии оставшееся после перехода через Днепр.

Ежесекундно мелькали красные сполохи. Встречный пулеметный шквал, как градовая туча, налетел на боевые порядки третьей роты, во главе которой шел Алексей. Рота залегла на вершине холма. Становилось все светлее, и Алексей во впадине, зажатой с двух сторон густым молодым подлеском, увидел большое село. Это и была Сверчевка, тот стык, на который должен был ударить батальон Гармаша и, завернув фланг немцев вправо, к югу, держать на окраине села оборону, пока в образовавшийся коридор не проскочит вся дивизия.

Пулеметы били из двух клунь на окраине села. Алексей видел, как советские артиллеристы выкатили на бугорок приземистую длинноствольную пушку, как из нее вылетел острый огонек и угол одной из клунь разлетелся в щепки, пыхнув в небо искрами. Из другой неповрежденной половины клуни выскочили уцелевшие немецкие солдаты и скрылись в дождевой мгле. Где-то слева стреляли орудия покрупнее, их тяжелые, сотрясающие землю удары отдавались гулким эхом во всех концах неба, как майский гром. И еще увидел Алексей, лежа на мокрой, холодной земле, какие-то темные, точно кротовые бугорки, пятна на окраине села.

Он не сразу догадался, что это были залегшие гитлеровцы. Одно было ясно — надо как можно скорее ворваться в село. По приказу Гармаша весь батальон открыл из ручных пулеметов и винтовок такой неистовый беспорядочный огонь, что в ушах Алексея звенело. В ответ на это немцы распахнули стальные горла всех своих минометов. Противный свист раз за разом возникал над головой. Мины лопались одна за другой, забрасывая бойцов крутой грязью и осколками.

Послышались стоны и крики первых раненых. Алексей оглянулся, ища Нину. Она ползла по канавке, похожая на юркую мышь, и за ней по-пластунски пробирались два уже знакомых Алексею санитара с носилками.

— Нина! Нина-а! — закричал Алексей и взмахом руки показал на лежавших невдалеке, под кустом, раненых.

Она подняла голову. Он увидел ее измазанное грязью побледневшее лицо, рассыпавшийся по узкой спине светлый узелок волос. Он понял, какой опасности она себя подвергала и какой нечеловеческий труд должна была выносить. Раненых оставлять было негде, их тут же надо было грузить на двуколки и пробиваться с ними вслед за пехотой…

Мина упала позади Алексея, и рыжеватый фонтан поднятой земли закрыл от него женщину. Больше он не видел ее до конца боя.