– Болеть, если хочешь знать, тоже приятно,- утешал он Машеньку тихим голосом.

Всякое проявление жизнерадостности в такой момент было бы названо Аней «оптимизм от рюмки водки».- Болеешь – все тебя любят, в школу ходить не надо… Я, когда учился, любил болеть. Только вот не получалось. Ребята пропускают, а я все в школу хожу.

– Ты обещай, что разбудишь меня в школу.

– Договорились. Только и ты дай слово: если что понадобится, будишь меня.

Он лег с намеренном караулить Машеньку. Зачем это нужно, он, честно говоря, не понимал. Аня умела спать и все слышать: стоило ребенку пошевелиться, она уже поднимает голову с подушки, вглядывается трезвыми глазами. Сегодня он был вместо нее, значит, должен все точно выполнять. И не заметил, как заснул.

Проснулся он от странного, страшного звука: там, где была кровать Машеньки, слышалось хрипение. Опрокинув что-то в темноте, включил лампу. Желтый свет ослепил на миг. Машенька стояла в постели длинная, в длинной рубашке, и, вздергивая плечиками так, что проваливалось под ключицами, силилась вдохнуть, вся красная, уже начинавшая сипеть.

– Только не бояться, только не бояться! – зачем-то схватив ее на руки, говорил он, сам леденея от ужаса.

Но уже бежала сюда Аня, на бегу не попадая в рукав халатика.

– Окно! – И выхватила у него ребенка.- Настежь!

Морозный воздух дохнул в комнату.

– Ты дышишь! – говорила Аня сердитым голосом.- Чего ты испугалась? Дышишь. Иначе бы ты задохнулась давно.

– Я… я… не могу…- с рычанием вместо дыхания говорила Машенька, по шею укрытая одеялом.

И уже не красное было лицо, а синюшная желтизна проступила вокруг носа и губ. Он видел ясно: ребенок умирает.

– Можешь! – внушала мать.- Чего ты не можешь? Тебе дышать трудно?

Машенька кивнула, и слезы обиды оттого, что ее же еще и ругают, пролились из испуганных, как у совенка, глаз.

– Горячей воды! – тихо и быстро сказала ему Аня.- Ведро целое.

Понимать, рассуждать он был сейчас не способен. Он мог только верить и выполнять.

Бегом внес ведро. Закрыл окно. Машенька дышала с хрипом, но была жива.

Закутанную в одеяло, посадили ее на постели ногами в горячую воду. Он сидел напротив на корточках. И в эти минуты, когда он смотрел на ребенка и ждал, все ценности мира потеряли для него цену. И то, что недавно казалось несчастьем, сделалось ничтожным в его глазах.

А когда дочка с мокрыми еще глазами, его пожалев, выговорила пресекавшимся голосом: «Папа, ты не пугайся… Я уже дышу… Видишь?» – в нем что-то дрогнуло, он еле сдержал себя.

Через полчаса прибыла «неотложная помощь». Врач, молодая, с мужской хваткой и мужским складом лица, выслушала ребенка, выслушала, что сделано: «Так… так…» – глянула поочередно на обоих родителей, определяя, кто тут более разумный, спросила Аню:

– Вы врач?

– Нет. Но двое их у меня…

– Можно было еще поставить горчичники. Вот сюда. Сухую горчицу в воду. Но в принципе все правильно. Вот так протекает этот грипп. С ложным крупом.- С телефонной трубкой в руке она набирала номер.- Иногда не ложным… Это я,- сказала она в трубку деловым голосом.- Вызовы есть? Записываю…

На исходе ночи Андрей, которого теперь переселили к Мите, услыхал, как щелкнула дверь, вскочил. По коридору шла Аня.

– Что? Опять?

Она прошла на кухню, села.

– Дай что-нибудь. Сердце… останавливается…

Она сидела слабая, вялая, даже глаза закрыла. Сказала как сквозь сон:

– Кофейник поставь… Моторчик завести…

Уже звенели трамваи. В осыпающихся с проводов синих искрах, они проходили внизу в темноте, светя желтыми, обросшими морозным инеем окнами.

– Эх ты.- Аня улыбнулась слабой улыбкой.- А еще на фронте был. Как же ты там не терялся?

– На фронте другое.

Этого не объяснишь. Там от него зависело. Ну, не вся война, а все же. А здесь он, мужчина, чувствовал себя беспомощным.

Между тем до Нового года оставалась последняя неделя. Уже началась предпраздничная спешка. Несли елки по улицам, стояли очереди за апельсинами, и народу в городе прибавилось вдвое.

А в их квартире день только тем и отделялся от ночи, что под утро у Машеньки спадал жар. Раскрывались шторы, начиналось проветривание, умывание, уборка, на какое-то время ребенок, освеженный, чувствовал себя лучше. Потом температура вновь начинала расти, и впереди была ночь.

В доме разговаривали тихими голосами, телефон прикрывали подушкой, уходя, старались не стукнуть дверью. Отяжелевшая от бессонных ночей, раздражительная, Аня даже Митю забросила.

За окном хлопьями валил снег, мальчишки в валенках, разогревшиеся, дышащие морозом, расстегнутые, здоровые, сражались в снежки и галдели так, что здесь, за двойными рамами, слышны были голоса, и Машенька отраженно улыбалась их веселью.

– Ты знаешь, я никогда не завидую,- говорила Аня, и глаза у нее были фанатичные.- Я никогда не завидовала никому. Но я завидую здоровью детей!