–  Эй, вы там скоро?
– донесся с крыльца повелительный голос Васьки Блина.
– Быстрее, шпыни ненадобные, поспешайте, ежели плетей не хотите отведать!

Плетей не хотелось, а потому поспешили. Да так, что Митька споткнулся на крыльце, расквасив до крови нос. Пришлось Онисиму бежать за водицей, уняли кое-как юшку.

В горнице на широкой лавке, развалившись, сидел богато одетый толстяк с бритым лицом, или, как принято было говорить, - «со скобленым рылом». В левой руке толстяк держал увесистый серебряный кубок, в правой - плетку, коей время от времени похлопывал себя по зеленым сафьяновым сапожкам. В сапожки были небрежно заправлены алые шелковые шаровары, поверх которых была выпущена лазоревая рубаха, тоже шелковая, с узорчатой вышивкой по вороту и подолу, поверх рубахи красовался бархатный ярко-красный зипун с золочеными пуговицами, а сверху внахлест - зеленая суконная чуга - узкий кафтан для верховой езды с короткими, по локоть, рукавами, украшенный тонкой винтообразной проволочкой из черненого серебра - канителью. Под стать чуге и струящийся желтым шелком пояс с позолоченными варварками - шариками на тесьме - и кистями. Рядом с этаким франтом на лавке валялась отороченная беличьим мехом шапка с большим, размером почти что с ладонь, оламом - вызолоченной кованой бляхой с изображением корабля, плывущего по бурному морю под всеми парусами. Корабль этот и привлек в первую очередь внимание Митьки, больно уж был необычен, да и красив. Интересно, сколько вся эта красота могла стоить? Наверное, немало. Значит, незнакомец богат, и весьма. Какой-нибудь заезжий боярин? Скорее всего…

–  Этот?
– толстяк ткнул пальцем в Митькину сторону и недовольно поджал губы, жирные, лоснящиеся, словно он только что закусывал жирным мясом. А и закусывал, что с того?

–  Этот, этот, друже Акулин!
– откуда ни возьмись выскочила бабка Свекачиха в обычном своем шушуне, несмотря на теплую погоду, отвесила отроку подзатыльник - кланяйся, мол. Отрок послушно поклонился.

–  Подь сюда!
– поманил толстяк.

Митрий подошел ближе, остановился, внимательно рассматривая незнакомца. Лицо у того оказалось какое-то бабье, рыхлое, пухлощекое и, кажется, даже беленое! Ну да, беленое! И щеки горят - не сами по себе, румяна! Ну и ну…

–  Черен, как ворон, черен!
– с каким-то придыханием, явно недовольно, простенал толстяк и, махнув рукою, пожаловался: - Ну не глянутся мне чернявые, ты ж знаешь, бабуля!

–  Во прошлое-то лето тебе всякие глянулись, только подавай, - вполголоса произнесла Свекачиха.
– А нынче, гляжу, - чистый князь!

–  Да-а, - сладко ухмыльнулся гость.
– Нынче я многое могу себе позволить… и многих. Не чернявых, а каких хочется! Впрочем… - Он строго посмотрел на Митьку.
– Сыми-ка рубаху, отроче!

–  Сымай, сымай, - подтолкнула бабка.

Пожав плечами, Митька медленно стащил рубаху, прикидывая, как половчее удрать. А ловчее выходило - через сени к воротам, те как раз были распахнуты, видать, ждали косцов - Свекачиха, кроме девок, держала еще и небольшое хозяйство: коровы, козы, бычок.

–  Ой, так и знал, так и знал - тощой-то какой! Ровно диавол!
– Толстяк захохотал, манерно прикрыв рот ладонью.

–  Да что ж тебе не угодить-то никак, Акулиша?!
– не выдержав, плюнула бабка.
– Смотри, отрок-то лицом пригож, глазки сереньки… волос и правда темен… но уж не так, чтобы очень.

–  Черен, черен, - снова завыл толстяк.

Митька, быстренько натянув рубаху, на всякий случай сделал несколько шагов к двери.

–  Словно диавол. Черт, черт, чистый чертушко. Ой, бабуля, что ж ты мне все чертей-то подсовываешь? Беленьких хочу, светлокожих, ласковых.

–  Где ж я тебе их возьму?
– Свекачиха задумчиво покачала головой.

А толстяк-то - содомит!
– проняло наконец Митрия.

Привстав с лавки, содомит живенько подбежал к бабке и, встав на одно колено, молитвенно сложил пред собой руки:

–  Найди, найди, бабуля! Приведешь - заплачу златом. У меня есть, ты не думай.

–  Да вижу, что есть, - кивнула старуха.
– Эвон, платье-то на тебе баское!

–  Да уж, не дешевое!
– Гость подбоченился и капризно надул губы.
– Так приведешь?

–  Приведу, приведу, куда от тебя деваться? Брысь, паря!
– последнее слово относилось уже к Митьке, который, естественно, не заставил себя долго упрашивать, вмиг скатившись по крыльцу во двор.

–  Что, не понравился?
– ехидно осведомился околачивавшийся у ворот Онисим Жила.

–  Не понравился… - Митрий бросил на него подозрительный взгляд.
– А ты откуда знаешь?

–  Да кто ж здесь Акулина не знает?
– Онисим усмехнулся.
– Акулин Блудливы Очи - известный содомит, слыхал?

–  Слыхал… может быть, - Митька пожал плечами, силясь припомнить - слыхал ли?
– А вообще кто это? Из бояр иль богатых купцов? Эвон, приодет как!

–  Это Акулин-то боярин?!
– расхохотался Жила.
– Однодворец, живет себе в лесах. Ну, оброчники, чай, есть - но не так, чтобы много.

–  Откуда ж тогда?

–  Платье-то богатое? Да вот только что платье. Акулин любит пыль в глаза пустить.

–  Интересно, откуда у него столько денег?

–  Хм, - Онисим неожиданно показал Митьке кулак.
– Откуда - не твоего ума дело. Ты здесь таковы вопросы не задавай!

–  Да ладно, - Митрий махнул рукой.
– Так просто спросил…

Выглянувший с крыльца Федька Блин жестом позвал Онисима. Тот побежал, а Митрий задумался, размышляя о богатом содомите Акулине Блудливы Очи. Однодворец, живет в лесах, видать, там и усадьба. Откуда богатство? Наверное, ограбил кого-нибудь… Так не шляются по лесам такие людишки, с которых на этакое платье срубить можно. Правильно сказал толстяк - не дешевое платье-то. На обоз напал? Силенок не хватит. А может, этот Акулин с разбойным народцем знается? С тем же Демьян Самсонычем с Кузьминского тракта. Вместе и делишки обделывают, сволочи, - отсюда и деньги. Митрий почесал за ухом: э, да ведь Акулиново богатство недавнее, будто только вчера куплено. Да и пошито на скорую руку - чуга явно маловата, портки морщинят, на поясе шов видать. Не притерлась еще одежонка, сидит коряво, словно с чужого плеча.