Дверь захлопнулась.

–  «Деньгу накину», - гунявым шепотком передразнил Никодим.
– Больно много - одна деньга! Хоть бы копейку, а лучше - алтын. Ох-ох-ох… - Он потянулся, зевнул.
– Теперь вот не спи, стереги тонника. А чего его стеречь-то, коли собака имеется?

Еще раз зевнув, служка вышел на крыльцо, так и не закрыв за собою наружную дверь. С улицы несло сырым холодом и псиной. Уныло моросил дождь, но вроде как посветлело - по крайней мере, уже можно было хорошо различить забор, пристройки, деревья. То ли разошлись тучи, то ли просто уже наступало утро. Скорее, второе. В этакое-то время как раз самый сон.

–  Ох-ох-ох, - Никодим снова заохал, прошел к людской, отворил дверь, позвал: - Господине, спишь ли? Эй, Демьян Самсоныч. Спит, слава те, господи! Сейчас и я…

Принеся из людской какую-то рвань - то ли тулуп, то ли побитую молью волчью шкуру, - Никодим подстелил ее на старый сундук, за которым прятался Митька, и, еще раз зевнув, улегся, подтянув под себя ноги. С улицы доносились молитвы. Глуховато так, слов не разберешь, но слышно.

–  Ну, молись, молись, - довольно прошептал слуга.
– А мне-то уж под дождем неча делати.

Замолк. И вскоре захрапел, на радость Митрию. Отрок осторожно пошевелился - храп тут же прекратился, видать, чуткий сон оказался у служки. Снова храп. Ветер шевельнул открытую дверь - скрипнули петли. Ага, Никодим не шелохнулся и храпеть не перестал, видно, на скрип не реагировал, звук-то напрочь привычный! Очередной порыв ветра швырнул на крыльцо холодную морось. Снова скрипнула дверь. Митька улучил момент - приподнялся… Застыл, дожидаясь нового скрипа. Дождался. Сделал пару шажков. Потом - во время скрипа - еще. Служка не шевелился. Так, осторожненько, согласовывая каждое свое движение с дверным скрипом, отрок наконец выбрался на крыльцо и, спустившись по ступенькам, облегченно вздохнул.

Монах вопросительно оглянулся, замолк.

–  Ты говори, говори, человече Божий, - испуганно попросил Митька.
– Что хочешь говори - да только нараспев, как молитву. Помни, времени у нас мало - до утра только. А утром… - Отрок горестно махнул рукою.

–  Возьми рядом со мною мешок за-ради Господа-а-а, - как и велено, нараспев произнес тонник.

Митька поднял с земли мокрую котомку, развязал.

–  Бери одежку мирскую-у-у…

Одежда! Порты и сермяжная рубаха! Вот славно-то!

Отрок вмиг оделся, улыбнулся - одежка болталась на нем, словно на огородном пугале. Еще бы не болтаться - чернец-то вон, высок да плечист, такому не поклоны класть - в кузнице молотом работать.

–  Про друзей своих рассказывай, отроче!

–  Про друзей… Василиска, сестрица, в верхней горнице заперта, - тоже протяжно затянул Митька.
– Не знаю, как туда и пробратися-а-а… Второй, Прошка, в подклети где-то-о-о.

–  Подклеть-то эту отыщи-ка-а-а… Вокруг дома походи-ко-о-о-о.

Митрий так и сделал: сначала пошарил у крыльца, по фасаду, потом завернул за угол. И вовремя - на крыльце показался заспанный Никодим. Слуга - холоп дворовый - постоял молченько, посмотрел на усердно кладущего поклоны монаха, широко зевнув, перекрестил рот и вновь скрылся в сенях. Хорошие сени были пристроены к постоялой избе - просторные, с большими слюдяными окнами, в этаких сенях, случись надобность, не стыдно и свадебный стол накрыть. Так ведь и накрывали, верно…

Обойдя вокруг избы, Митька довольно быстро нашел вход в клеть - низенькие, запертые на прочный засов воротца. Остановился, нащупал засов с усмешкой - и зачем снаружи клеть запирать? Ладно, еще на замок - понятно, но на засовец? Ясно, для чего та клеть надобна.

Чуть сдвинув засов, вымолвил:

–  Прошка!

В ответ - тишина, лишь шум вновь усилившегося дождя.

Покачав головой, отрок отодвинул засовец совсем.

–  Прохор!

Вву-уух!
– просвистел мимо уха кулак.

–  Митька, черт! А я уж думал - помстилось. Ушатал бы - хорошо, кулак придержал.

Обрадованный до глубины души Прошка изо всех сил обнял приятеля, так, что у того, казалось, хрустнули кости.

–  Тише ты, черт… Да не блажи, нам еще Василиску освобождать да бежать отсюда.

–  Василиска?! Что с ней?

–  Не блажи, говорю. Сейчас придумаем, как все половчее обделать. Идем…

–  Тихо!
– на этот раз прислушался Прошка.
– Вроде как молится кто-то?

–  То наш человек. Чернец один, тонник.

Пошептавшись, оба подошли к крыльцу. Монах скосил глаза, однако молитвы не бросил и все так же кланялся. Митька махнул ему рукой - мол, все нормально - и вместе с Прохором спрятался под крыльцо. Можно было, конечно, подняться в сени - да больно уж чуткий сон оказался у слуги Никодима, Митька это хорошо запомнил.

–  Ну, - перекрестившись, Митька подмигнул приятелю. Зря, наверное, подмигивал - темновато, не видно, ну да что ж.
– Делаем!

Стукнул снизу в доски. Сначала слабенько, потом чуть посильнее. Ага, зашевелился служка! Зевая, вышел на крыльцо, подойдя к перильцам. Свесил голову вниз - мол, что там еще… Опа! С быстротой молнии взметнулись откуда-то снизу ухватистые сильные руки - не руки, оглобли!
– сгребли ничего не понимающего служку за шею, сдернули с крыльца кубарем, только ноги кверху - кувырк. И служка уже под крыльцом.