–  А еще можно к доброму вотчиннику в кабалу податься, - немного подумав, предложила Василиска.

Если разобраться, не столь уж и плохое было предложение. В большой-то вотчине у именитого, сильного боярина крестьянам куда как привольней жилось, чем у какого-нибудь захудалого своеземца. Уж тот-то все у своих людишек выгребет, не то что сильный и богатый хозяин, который и людишек своих от любого недруга оборонит - кто будет связываться?
– и, в случае чего, с господского подворья в долг жита выделит. Справный хозяин, он понимает, что за счет своих крестьян живет, бедности людишек своих не допустит - этак и сам в бедность скатишься. Мелочь-то - своеземцы-помещики по одному, много - три - дворишка имеющие, тоже не дураки, тоже все понимают, только вот не могут так поступать, как крупный боярин, денег у них ни на что нету - ни на помощь, ни, частенько, и на себя даже. Вот и примучивают крестьян высоким оброком да лютой барщиной. А лютуй не лютуй, коль мало землицы, так мал и доход - и больше не станет. А у богатого-то боярина землицы много, сам хозяин за всем не уследит, на то мир имеется - община крестьянская. Вот она-то - через старосту выборного - пред вотчинником за всех крестьян отвечает. Чем больше земель у боярина, тем больше крестьян, тем большую власть мир имеет. И чем меньше ее, землицы-матушки, у дворянчиков разных да детей боярских - потомков измельчавших родов, - тем, соответственно, и крестьянин бесправнее. Ведь для чего царь-государь урочные лета учредил? Пять лет велел сыскивать беглых. И Юрьев день отменен, когда каждый - уплатив пожилое - волен был хозяина поменять, к тому уйти, у кого лучше. А у кого лучше? Уж конечно, у столбового боярина! Вот к ним, к боярам-то, и бежали либо на Дон да в Сибирь дальнюю - на свою волю. Оттого, чтоб совсем не обезлюдели поместьица, и издал государь столь суровый указ. Оно и понятно - с чего мелким государевым слугам кормиться? Не будет крестьян - так и не с чего. Тем более голод сейчас.

–  Не, сестрица, - улыбнулся Митрий.
– Не попадем мы к именитому вотчиннику. Нет на севере таковых!

–  Нету?
– Василиска недоверчиво поджала губы.
– И как же мы тогда будем? Кто ж за нас, сирых да убогих, заступится?

–  Много за тебя старицы введенские заступались? Сами будем жить. Своим умом!

–  Сами…

Вышли во двор, запущенный, густо заросший папоротниками и бурьяном. Митрий вздохнул, вот ведь незадача, шли, шли - и на тебе, все по новой! Прошка лениво пнул валявшуюся в траве калитку. Пнул и, подняв глаза, вздрогнул: прямо ему в лоб было направлено торчащее из-за кустов дуло пищали. Остро пахло тлеющим фитилем.

–  А ну стой, паря, - громко посоветовали из кустов.
– И вы все - стойте. Онуфрий, эти?

–  Эти, Ермиле, они и есть.

Беглецы и глазом не успели моргнуть, как из лесу, из-за деревьев, полезли вооруженные саблями и рогатинами люди. У некоторых даже имелись ручные пищали - длинные, убойной силы ружьища. Ребят живо окружили и, угостив парой тумаков, проворно связали. Кто-то из разбойничков плотоядно огладил Василиску:

–  А хороша девица! Испробовать бы, а?

–  Я вам испробую!
– Тот, кого называли Ермилом, - жилистый коренастый мужик с всклокоченной истинно разбойничьей бородищей, одетый в длинный польский кафтан, отделанный витым шелковым шнуром, погрозил татям саблей. Те послушно отошли в сторону. Похоже, Ермил и был главой этой шайки.

–  Демьян Самсонычу отведем, - споро распорядился он.
– Уж пускай сам решает.

Демьян Самсонычу?! Митька ужаснулся - так вот, значит, кто это! Те самые людишки, что отправились за зипунами в сарожские леса. Вернулись, значит. Ой, как не вовремя-то.

Пойманных беглецов под скабрезные шутки повели обратно той же дорогой. Снова потянулись по сторонам мохнатые ели, буреломы, заросшие пахотные поля-ледины. К постоялому двору вышли как-то уж очень быстро, куда быстрее, нежели шли к починку. Или это просто казалось?

Не по-хорошему радостный служка Никодим встретил пленников подзатыльниками и угрозами.

–  Уймись, паря, - сквозь зубы пробурчал Прошка.

Всю троицу пинками загнали в клеть, ту самую, где томился Прохор, а после него - Никодим.

–  Ну вот, - молотобоец вздохнул и ухмыльнулся.
– Опять на старое место.

–  С прибытием, - тут же приветствовали из темного угла.

Пленники вздрогнули.

–  Кто здесь?

–  Да я это, Анемподист, чернец тонный.

–  Анемподист!
– Митька еле сдержался, чтоб не хихикнуть, - не та была ситуация.
– Ты-то как здесь?

–  Словили у Спасского. Шел себе, никого не трогал. Остановился на повороте, знамение крестное сотворить. Тут и налетели… Губу разбили, собаки! Ох, недаром про Кузьминский тракт слухи нехорошие ходят! Тати тут живут, разбойники.

–  Ладно, брат Анемподист, кончай ругаться. Что делать-то будем?

Анемподист задумчиво засопел:

–  То нынче от хозяина, лихоимца, зависит. Что он-то от нас похощет? Иль, как раньше, запродати в холопство, либо - по-новому - еще и сам сперва издеваться будет.

Ситуация казалась хуже некуда. И не сбежишь - теперь уж не так, как прежде, стеречь будут. Ну, пока не трогают, так хоть выспаться. Василиска-то ничего, а все прочие умаялись - прошлую ночку ведь так и не сомкнули глаз. Улеглись прямо на сыру землю - куда еще-то, лавок да мягких постелей нету. Немного полежав, Митька вдруг почувствовал озноб, затрясся, заклацал зубами, так, что даже напугал сестрицу.

–  Что с тобой?
– протянув руку, негромко спросила та.
– Ой, да ты никак горишь весь!

–  Да, горячий.
– Проснувшийся чернец потрогал Митькину голову ладонью.
– Ничего удивительного, нагим-то под ливнем скакать - любой простынет. Отвару б тебе малинового или из морошковых листьев. В един миг бы прошло все…

–  Д-да уж, - облизывая губы, усмехнулся отрок.
– Дождешься от них отвару. Кабы раньше времени на тот свет не спровадили…

–  Что, Митенька, совсем тебе худо?
– Василиска участливо погладила братца по голове.
– Бедный.

–  Худо? Даже не знаю…