— И поскольку я твоя дочь, то должна быть на твоей стороне и на стороне твоего любовника.

— Это жестоко, — обиженно воскликнула Наташа. — А я тебя считала за друга.

— Друга? Да ты меня почти не знаешь, — она направилась в детскую. Там у перильцев стояла девочка и тянулась кверху, чтобы ее взяли на руки. Сначала Жени прошла мимо, не обратив на нее внимания, потом повернулась и подняла девочку. С ребенком на руках вернулась назад, где стояла, застыв у стопки пеленок, ее мать.

— Извини.

— Извинить? — эхом откликнулась Наташа. Она стояла спиной к Жени и разглядывала руки.

Ее униженная поза взорвала Жени:

— Хочешь сразу всего? — колко бросила она. — Когда тебе угодно, играешь в матери. А я в двенадцать лет научилась обходиться без матери. И в двадцать три переучиваться поздно. Слишком поздно.

Она поставила девочку у Наташиных ног и сбежала по лестнице, выскочила из детского сада и, несмотря на жару, бросилась бегом. В спасительном одиночестве своей комнаты она упала на кровать и расплакалась.

Следующим утром, в десять часов, Жени садилась в небольшой военный самолет, который должен был отвезти ее и Якова в Иерусалим. Ему собирались делать операцию в Хадассахском медицинском центре Еврейского университета, доктор Стейнметц разрешил Жени сопровождать больного.

Жени поправила над его головой бутыль с внутривенным вливанием, проверила, как бежит по трубке жидкость, и надежно, лентой, закрепила иглу на запястье. Яков лежал на носилках с закрытыми глазами. Бинты на голове скрывали его боль. Жени знала это и взяла его за руку. Яков тяжело дышал.

— Готовы? — спросил пилот. Но прежде чем она успела ответить, дверца снова растворилась, и в самолет забрался Миках, усевшись рядом с нею.

Двигатель взревел. Самолет подпрыгнул и взмыл в воздух. Они молчали, но Жени локтем чувствовала его руку. И по руке жар распространялся к ее телу. Губы пересохли. Взглянув на него, она поняла: он пришел за ней — на лице Микаха сквозило удовольствие.

— Ну, так что же? — проговорил он. — Где же твоя мать?

Жени пожала плечами.

Миках улыбнулся, откинул голову назад и замер.

— Нас зачинают, — начал он снова через несколько минут, — вынашивают, рожают. Но первое, что мы познаем в жизни — это расставание.

Его слова напомнили Жени о Пеле.

— Большинство людей слабы, — продолжал Миках. — Они не принимают правды. Пытаются соединить то, что соединить нельзя и называют это любовью.

— Вы не верите, что любовь существует?

Миках сузил глаза:

— Она существует в приверженности. Любовь — не ласки и не сахарные слова. Она — не обожание ребенка и не когда к тебе ластится животное, — выражение его лица стало горьким, голос суровым. — Такая любовь вызывает презрение: любовь-самообожание, любовь-самолюбование. Настоящая любовь сурова. Когда в приверженности к делу, в приверженности к стране, своему народу, забываешь себя. Она требует беспощадности ко всем, кто угрожает делу.

Жени ощутила рядом с собой силу, напряжение его тела. Яков не открывал глаз. Дыхание было тяжелым, но регулярным. Когда самолет приземлился в Иерусалиме, их уже поджидала медицинская бригада и машина скорой помощи.

Они приехали в больницу, и Жени передала историю болезни Якова дежурному хирургу.

— Первая операция назначена на завтрашнее утро, — сообщил ей хирург. Она кивнула и, повернувшись, встретилась глазами с Микахом. Они вышли на улицу и зашагали на юг, «в сердце города», как назвал его Миках, в Древний Иерусалим.

Через несколько минут он потянулся к ее руке, и она дала ему ладонь. Миках повел ее дальше по израненным улицам.

Дома истерзаны осколками, покрыты шрамами войны, крыши сорваны, и там и сям в стенах зияют дыры, виднеется чернота потушенных пожаров. «Здания, как и люди», — думала Жени. Как у тех, в больнице: все раны напоказ и они ждут излечения.

По-прежнему держа ее за руку, Миках шел впереди, поднимаясь по ступеням узенькой дорожки, обрамленной каменными фронтонами, соединяющими дома с каждой стороны. Он остановился ступенью выше и крепко прижал два пальца к внутренней стороне ее запястья:

— Теперь пора. Пошли.

Внезапно он бросил ее руку, и Жени последовала за ним: по камням, испещренным пулями, через толпу, гомонящую на смеси всевозможных языков. Жени едва успевала замечать, что ее окружало, стараясь не упустить из виду быстро идущего впереди Микаха. По узким старинным улочкам они проследовали к маленькому дому с арочным входом, прошли через дворик по лестнице в комнату, в которой был лишь огромный матрас на полу, умывальный столик с кувшином и тазиком, кран с металлическим вентилем, голая лампочка, висящая на шнуре с потолка и бросающая резкий желтый свет на ободранные стены.