— Я не бросила тебя, Женя. И Дмитрия тоже. Я бросила его.

Жени не ответила.

— Лед, — снова начала Наташа, — унес его мужское начало.

— Что ты имеешь в виду?

— Яички. Это первое, что у него отняли.

Жени продолжала идти. Ей казалось, она никогда не сможет постигнуть глубины того, что сделал лед с ее семьей.

Они помолчали.

— Ты его простила? — наконец спросила Жени.

— Давно, — ответила Наташа и через несколько минут добавила: — Он направил меня сюда. Странно: тот же самый человек, который засадил меня в тюрьму, пожертвовал собой, чтобы вызволить меня оттуда. Так я слышала. Сложный человек — Георгий. Страсть всегда в нем кипела. То ненавидел меня всем сердцем, то простил. Кто знает, может, он поступил так, сознавая свою вину. Когда-то любил меня, потом из неосуществимой любви родилась ревность.

Жени слушала с большим вниманием, удивляясь сложности отношений между родителями. Жизнь матери определила любовь, а не лед, думала она. Так вот как чувствуют женщины.

— Сам он мне ничего не сказал, — объявила Наташа. — Последний раз я его видела в день суда, рядом с тобой.

Они обменялись взглядами, но Жени не могла понять их значения:

— А как он смог отправить тебя сюда?

— Говорят, что-то предложил. А может, согласился на предложение, которое сделали ему. Что бы там ни было, решил: в обмен на разрешение мне выехать из СССР подписать ложное признание. Ведь это был период десталинизации. При Сталине отец занимал видный пост, который получил в благодарность за проявленный во время войны героизм.

Жени кивнула. Все это она знала.

— А сам он был сталинистом? — спросила она.

Наташа пожала плечами:

— Был сыном своего народа. Машинистом по профессии. Но он был умным человеком, хотя и не имел образования. Его влияние распространялось лишь в сфере торговли. Не думаю, что он встречался с людьми из партийной верхушки — теми, кто делал политику. И уж конечно, не был знаком со Сталиным и кем-либо из его окружения.

— А что за признания он сделал?

— Я слышала, что подписался под целым списком преступлений, о которых никогда и не слышал.

— Но зачем?..

— В Америке вы этого не понимаете, — Наташина улыбка сделалась отстраненной. — Во время десталинизации требовались козлы отпущения. Нужны были имена, виноватые. Твой отец был достаточно известен как герой войны. Поставив подпись, он удовлетворил жажду людей к отмщению. А партии дал возможность проявить великодушие: его не расстреляли, а отправили в лагерь. Показали, какие они милосердные. Он принял ярлык преступника, предателя, в обмен на мою свободу. Как я могла его не простить?

Да, — простая история детства — мать бросила, отец арестован — превращалась в сагу, историю предательства, расцветшего из любви, и любви, приводящей к самопожертвованию. Что-то такое было у Достоевского. Как мало она понимала тогда на занятиях по литературе!

Жени вспомнила о книге, которую будто бы писал отец:

— А ты что-нибудь знаешь о его мемуарах?

— Мемуарах?! — теперь лицо Наташи расплылось в настоящей улыбке. Ты шутишь! Твой отец не мог до конца написать ни одного предложения.

— Ходили слухи… я слышала от приятеля, — она запнулась. — От чиновника из Государственного департамента, что отец пишет политическое разоблачение.

Наташа, все еще улыбаясь, покачала головой:

— Никогда бы в это не поверила. Слова у него никак не согласовывались друг с другом. Знаешь, какие он мне писал любовные записки: «Роза, снег, запах сосен, ты». Я находила их очень романтичными. Считала почти стихами.

Пел никогда ей не писал любовных записок, вдруг поняла Жени. Только Дэнни. Но он был настоящим поэтом. В письмах Пела сквозила любовь, но она была упрятана между строк.

— А как вы жили? — спросила она.

Наташа едва заметно улыбнулась:

— Сначала у моих родителей. Было трудно. Они и Георгий были такими разными людьми. Мы — евреи. Но прежде чем мама умерла, они научились ладить.

Потом родился Дмитрий. Дед в нем души не чаял, и это сблизило их с Георгием. И он захотел, чтобы мы с Георгием поженились.

— Поженились? — Жени выглядела озадаченной. — А разве вы?..

— Нет. Я была прописана у своих родителей. Георгий официально жил со своими, но на самом деле у нас. Мы опасались, если станем расписываться, нас обнаружат, и Георгий больше не сможет там жить.

— А почему вы не приобрели свою квартиру?

— Снова в тебе говорит Америка, — рассмеялась Наташа. — Не так-то это было просто. Уже шла война, и Россия со дня на день могла в нее вступить. Для молодой пары в Ленинграде не было квартир. Даже в лучшие времена стояли в очереди не меньше года. А тогда наступали не лучшие времена. Но вот родился Дмитрий. А потом в Ленинград пришла война.

Они подошли ко входу в детский сад. Наташа направилась к скамейке, и они присели…

— Тогда мы только несколько дней были вместе. Его отправили на оборонительные работы, а я не могла поехать с ним — кормила Дмитрия. Потом его перебросили на Ладогу. Я не видела его месяцами и очень скучала.