— Он еще жив, — ответил ей в госпитале врач. — Вас вымоют и осмотрят порезы.

— Они ерундовые. Неглубокие, — возразила Жени, но врач уже уходил, а к ней подошел молодой медик-студент, чтобы отвести в осмотровую палату.

Жени настаивала, чтобы ее немедленно отпустили. Ей нужен просто пластырь, а не госпитализация.

— Хорошо, — сухо согласился врач. — Вы свободны. Но я бы не решился отправиться по улицам в таком наряде.

— Можно принять душ? И взять взаймы халат?

— Гардеробом я здесь не распоряжаюсь, — и врач оставил ее. Жени не могла понять атмосферу неодобрения, царящую вокруг нее. Неужели не обладая медицинской степенью, она не имела права спасать жизнь? И доктор Езар сказал: «Отлично сработано». Почему же другие относятся к ней так враждебно?

Пришла сестра и отвела ее в душ.

— Вот, — сказала она, подавая голубую одежду. — Можете надеть, а завтра принесете.

Жени внезапно разозлилась:

— Почему здесь со мной все так обращаются?

— Так вы ведь та самая, что спасла от потери крови этого арабского ублюдка. Разве не так?

Жени была так ошарашена, что смогла лишь кивнуть головой.

— Он со своим отцом заложил бомбы, — холодно объяснила сестра. Старшего разорвало, когда он держал бомбу в руках. Разметало на мелкие кусочки — счастлива вам сообщить. Трое наших уже погибли. И могут быть смерти еще. Девятнадцать ранено.

И вы спасли этого мальчишку. Вы — американский ангел милосердия, — и сестра в ярости вышла из душевой.

Дрожа от возмущения, Жени вымылась, надела мешковатый халат и, не обмолвившись больше ни с кем ни словом, вышла из госпиталя.

На следующее утро в платье, только что купленном в магазине неподалеку от гостиницы, Жени вернула халат. Она сказала, что хочет увидеться с врачом, занимавшимся ранеными после вчерашних взрывов.

— Зачем он вам нужен? — переспросила сестра. — Доктор Галили очень занят.

— И я тоже, — отрезала Жени. Ее внезапно осенило. — У меня к нему поручение от доктора Езара.

— Хорошо. Сейчас спрошу. А пока посидите, — ответила сестра.

Через минуту врач уже стоял перед Жени.

— Вы! — с удивлением воскликнул он.

— Я пришла узнать насчет мальчика. Как он?

— Сестра мне передала, что вам что-то поручил…

— Да, доктор Езар. Как он?

— Не хотите ли посмотреть сами?

— Очень хотела бы. Вы меня проводите?

Врач сердито показал ей дорогу. У дверей в палату стояли с автоматами два израильских солдата. Пройдя между часовыми, Жени оказалась в комнате. Юноша лежал на кровати, к его телу тянулись трубки, вся грудь и голова были забинтованы, свободным оставался лишь один глаз. Мальчик не двигался, и Жени не поняла, в сознании ли он.

— Привет, — тихо проговорила она, и его не замотанное веко чуть-чуть дрогнуло.

— Ты говоришь по-английски?

Жени различила какой-то свист или, быть может, так болезненно вырывалось его дыхание.

Из-за спины донесся насмешливый голос врача:

— Ну хорошо, вы спасли ему жизнь. Превосходно. А теперь ждете от него благодарности. Неужели вы не понимаете, что если к нему вернется сила, он попытается вас убить? Пошли, — он потянул ее за локоть и вывел мимо солдат в коридор.

— Жизнь есть жизнь, — проговорила Жени. — Вы ведь врач.

— Вы учите меня моему ремеслу?

— Нет, я вас просто не понимаю.

— Этот мальчик — араб. Террорист. Его всю жизнь учили, что евреи — его заклятые враги. И если он будет их убивать, то попадет на небо. Это вы понимаете, — в возбуждении выкрикнул он. — Вернуть его к жизни значит оживить убийцу.

— Нет, не понимаю. Совсем не понимаю, — Жени повернулась спиной к израильскому врачу и вышла в приемный покой. Его бессердечие возмущало ее. Так что же, арабский врач откажется лечить и его? Или отказался бы оказать помощь Якову и Микаху, если бы те истекали кровью?

Может быть, и так — в этой раздираемой политическим безумием стране, где руки таких, как Миках, постоянно на горле другого. Но клятва Гиппократа не признает никакой политики. И для врача жизнь — единственная ценность: ее следует спасать, а не уничтожать намеренно или по недосмотру.

Но Жени больше не пришла навещать юношу. Не было смысла снова делать себя объектом ненависти и презрения персонала госпиталя. Она сделала то, что сделала. Все, что смогла.

В последующие два дня она много спала и просыпалась абсолютно безвольной, двигалась, как сомнамбула, не в состоянии даже упаковать вещи, чтобы отправиться на остановку автобуса и уехать обратно на север.

Что-то произошло с ней в Иерусалиме, что-то в корне изменилось, пока она спала. Поступки и события формировали ее жизнь: напор Микаха и ее податливость, смерть Якова, разговор с доктором Езаром, взрыв и арабский юноша.

Как будто в Иерусалиме она ступила на перекресток, где ее поджидала судьба, чтобы вести в будущее.

На третий день Жени поднялась с постели и вышла из гостиницы, чтобы поесть. На улице моросил мелкий дождь, легкая дымка вилась у ног, окутывая их, точно сероватая вуаль. Завтра она вернется к матери и попросит у нее прощения. Мать оказалась человеком на перепутье, который предложил ей руку. Наташа пыталась предупредить о Микахе, но она не послушала. Наташа понимала больше других, почему она решила стать пластическим хирургом. Мать была права: их жизни слепила Ладога.