Злоба вздохнула: — Знаешь, моя сестрица однажды любила его.

— Аномандера Рейка? Нет, не знал.

— Его смерть означает начало.

— Начало?

— Начало конца, Резак.

У него не нашлось ответа. Протекали мгновения… — Вы сказали, она любила его. И что произошло?

— Он завладел Драгнипуром. По крайней мере, я думаю, причина была в этом. Она получила подходящее имя, моя сестрица.

«Зависть».

Резак метнул взгляд, подумав об имени прекрасной женщины рядом, но мудро промолчал, не издав ни звука.

Колокол, которого нет, наконец-то прекратил маниакальный трезвон, и Сциллара решилась вылезти на крышу, обозреть город. Она смогла увидеть озеро и одинокий корабль, распускающий паруса на утреннем бризе. Она узнала эти паруса и долго не сводила с них глаз.

Кто на борту? Ну, наверняка Злоба. И, если у него осталась хоть капля здравого смысла, Баратол. С улыбающимся Чауром, ребенком — великаном, чья младенческая любовь никогда не предаст — по крайней мере до того дня (будем надеяться, через десятки лет), когда кузнец станет согбенным стариком и заснет в последний раз. Она почти увидела его: глубокие морщины на лице, тусклые глаза… он забывает потери своей жизни, одну за другой, он смотрит только вглубь себя.

Чаур не поймет. Чувства пронесутся по его душе, словно кабаны по лесной чаще. Страшно будет видеть, как он сворачивается клубком, стонет от боли, причины которой не понимает, от потери, глубины которой ему никогда не измерить.

Кто позаботится о нем?

А что насчет милой Сциллары? Почему она не с ними? Хотелось бы ей найти ответ. Но одну несомненную истину о себе она познала. Она предназначена — ныне она крепко в это верит — утешать пролетающие мимо души. Стать утешительным мостом, облегчать тяготы одиноких скитаний.

Кажется, она обречена раскрывать объятия неподходящим любовникам, любить всей силой, но не получать того же в ответ. Итог жалкой и неуклюжей жизни определен уже сейчас.

Сможет ли она так жить, не погружаясь в бездну жалости к себе? Время покажет.

Сциллара набила трубку, выбила искру. Глубоко затянулась.

Некий шорох сзади заставил ее обернуться…

И Баратол подошел, погладил ее по голове, склонился и поцеловал в лоб. Долгий, смачный, однозначный поцелуй. Когда он наконец оторвался, она чуть не задохнулась. Выпучила глаза, глядя на него.

Он сказал:

— Я кузнец. Если придется выковать цепи, чтобы удержать тебя, я готов.

Она моргнула и гортанно засмеялась:

— Осторожнее, Баратол. Цепи свяжут и тебя.

Лицо его стало мрачным.

— Ты сможешь так жить?

— Не давай мне выбора.

Летим, друзья мои, на крыльях любви! Туда, мимо колокольни, на которой мужчина и женщина нашли друг друга, и туда, к тугим парусам, под которыми другой мужчина устремил взор на запад, грезя о сладком лунном свете, о саде, о женщине, ставшей второй половинкой его души.

Тихо скрипит дверь, сладкий вздох — и стражник входит в дом, встреченный женой. Она пережила вечную ночь ужасов, но теперь она обнимает его и всё хорошо, и детишки радостно вопят и пляшут на кухне.

Река горя пронеслась через Даруджистан, и утро плетется следом. Пора отстраивать жизни, пора штопать раны.

Мешочек с монетами шлепается на стол перед женщиной, благословленной вдовством, и она чувствует, будто очнулась от кошмара длиной в десять лет; это ее особенный вид любви, миг, принадлежащий ей и только ей.

Хватка входит в бар и там поджидает ее Дымка, слезы на глазах, и Семар Дев следит из-за столика и улыбается — улыбка ее завистлива, она гадает, какая дверь ее ждет, и будет ли она открыта, и что будет за ней.

А в храме Искарал Паст смешивает чернила и неряшливо переносит на пергамент свой литературный гений. Могора следит стеклянными глазами, но уже замышляет союз с Сордико Шквал.

Бхок’аралы собрались в кучу и обмениваются свадебными подарками.

Двое охранников после тяжелой ночи вламываются в бордель, чтобы никого там не найти. С любовью придется погодить. Но разве кто-то удивится их невезению?

Тизерра замирает на пороге скромного дома — мастерской, смотрит на две любви своей жизни. На самый краткий миг воображение ее срывается с цепей. Но она одергивает себя и небрежно спрашивает: — Завтрак?

Торвальд даже вздрагивает.

Раллик просто улыбается.

Вот круглый человек бесконечного объема деликатно переступает мусор, возвращаясь к «Фениксу». Не годится оставаться чуждым скорби, но следует также метнуть восхищенный взгляд на сладчайшие вещи. Итак, скорбя на свой манер (при помощи булочек), он завистливо воздыхает. Любовь — город, точно, прекрасный город, и в городе том тысячи тысяч тропинок вьются сквозь свет и тени, на воздухе спертом и на воздухе, освеженном ароматами цветов, духов и дерьма, от которых одинаково наморщиваются носы, и по помойным трубам течет золотая пыль, и слезы даруют возрождение.