Он предпочел бы пнуть сранорожую уродину прямо промеж гребаных глаз.

Таверна опустела — похоже, никто не разделяет его чувств. И хорошо. Ему всегда хорошо наедине с собой.

Так он твердил себе, уставившись на краденую кружку дрянного эля и слушая адские звоны, слушая карканье стервятников — переростков. Слишком знакомый хор. Смерть, разрушение, горе. — Слышала? — бросил он кружке. — Они играют нашу песню.

Дымка вошла в «К’рул-бар» и обнаружила, что он пуст, только сгорбленная фигура историка сидит на привычном месте. Он смотрел прямо в старую, выщербленную столешницу. Дымка подошла и посмотрела на него. — Кто на этот раз умер?

Дюкер не поднял глаз. — Не «кто», Дымка. Скорее «что». Что умерло? Думаю, оно больше, чем мы можем понять.

Она не сразу спросила: — Хватку проверял?

— Она ушла четверть звона назад.

— ЧТО?!

— Сказала, что вернется.

— И что? Это все, что она сказала?

— Еще кое-что. Насчет каких-то «треклятых браслетов». — Он наконец-то поднял взор, как всегда мрачный. — Сядь, Дымка. Прошу. Не люблю быть в одиночестве. Не сейчас. Она вернется.

В этот миг наверху оглушительно зазвонил колокол. Малазане даже присели.

— Боги подлые! — ругнулась Дымка. — Кто на колокольне?

Дюкер нахмурился: — Здесь еще только Сциллара. Подозреваю… — Он замолчал, и взгляд стал еще мрачнее.

Дымка шлепнулась на стул. — Пусть поскорее устанет, или я пойду наверх.

Они сидели, слушая трезвон. Дымка смотрела на Дюкера, удивляясь его нарастающему унынию. А потом ее саму как ударило: — Я думала, мы отвязали колокол!

— Точно. Он в погребе.

— Ох.

Неудивительно, что он словно привидение узрел.

— Задумал ему голову отрубить? — поинтересовалась Семар Дев.

Карса Орлонг стоял над трупом убитого им Пса. Услышав вопрос, он хмыкнул: — Может, кухонным ножом? Смотри, мой клинок увяз в спинном хребте. Это словно дерево рубить.

Семра почувствовала, что дрожит, и решила, что это утомление. — Они твои дочери, правда?

Карса поглядел на девушек, которые стояли молча, изучая его, выжидая. — Однажды я изнасиловал мать и дочку.

— Ах, какой молодец.

— Это было мое право.

— Забавно.

— Что?

— Идея «права». То, как часто провозглашение права приводит к отнятию прав у других людей. И всегда все решает тот факт, что у кого-то меч длиннее.

— Я выиграл право, когда убил их мужчин. Это была племенная война, Ведьма. — Он помолчал. — И я был молод.

— Боги подлые, ты показываешь, что у тебя появились сожаления?

Тоблакай отвернулся от мертвого Пса, окинул взором дочерей. — Я много о чем сожалею… Но не об этих двух.

— А если у них другое мнение, Карса?

— Почему бы? Я дал им жизнь.

— Думаю, — бросила Семар, — что никогда тебя не пойму. — Она тоже поглядела на дочерей. — Они знают, о чем мы беседуем? Конечно, нет, откуда им выучить языки Семиградья. Так чего ты ждешь, почему не поговоришь с ними?

— Я жду, — ответил он, — того момента, когда мне будет что сказать.

В этот миг на улице появилась еще одна женщина. Ее взор был устремлен на Карсу Орлонга. — Тоблакай, — сказала она, — у меня к тебе послание. — Она говорила по-малазански.

— Не знаю тебя, — ответил Карса на том же языке.

— Наши чувства взаимны, — фыркнула она, — но давай не будем грубыми. — Она помедлила. — Хочешь, я расскажу послание в тайне, или могу выкрикнуть при всех.

Карса бросил Семар Дев озадаченный взгляд: — Я рассказывал тебе, Ведьма, что малазане мне по душе?

— Да, — ответила он со вздохом.

— Тебе не нужно кричать, малазанка. Но не нужно и прятаться в угол. Передай таинственное послание, но сначала скажи, от кого оно.

— Ладно. Думаю, от Худа.

Семар Дев фыркнула: — Дайте догадаться. «Продолжай трудиться, мой лучший помощник».

Малазанка поглядела на нее. — Когда все кончится, позволь поставить тебе выпивку.

Брови Семар поднялись.

— Послание, — прогудел Карса

— Да, да. Вот. Ты не должен покидать Даруджистан.

— А если покину?

— Тогда ты можешь пропустить единственную возможность исполнить давнюю клятву.

— Я давал много клятв.

— Я шокирована.

Карса улыбнулся, но на лице его читалось что-то злое. — Подробнее не скажешь?