Дич пытался понять, что же видит — он не решился последовать совету Анди опасаясь, что сойдет с ума; о нет, он не мог вообразить себя вне плоти, парящей в высоте душой. Ему трудно было понять одержимость этого существа, одержимость слепого рисовальщика. — Ты явно пробыл тут долго, — сказал Дич в конце концов. — И не оказался засыпанным.

— Да и да. Я был среди первых в повозке. Среди первых. Убит Драконусом, потому что пытался вырвать у него Драгнипур. О, Аномандер Рейк не был первым. Я был. Я был. Я был. Возьми я меч, первой жертвой был бы сам Аномандарис. Разве не горькая шутка, дружище? Да, да.

— Но это… — Дич показал рукой, — это свежие рисунки.

— Нет, только слой, последний слой, последний слой.

— Что… что ты использовал вместо чернил?

— Умный вопрос! В фургоне кроводрево, чернодрево, смола так и сочится, так и капает, и застывает.

— Сумей я воспарить так, как ты советуешь, — сказал Дич, — что за картину увижу?

— Блуждания, Оплоты, Дома, каждого бога, каждую богиню, каждого достойного упоминания духа. Королей и королев демонов. Драконов и Старших — о, все тут, все тут. А ты остаешься тут, дружище, остаешься тут?

Дич представил себе существо, нависающее над ним, представил пронзающую кожу кость. — Нет. Я намерен ползти как можно дальше. Не останавливаясь. Пока не уйду с твоей картины.

— Ты не смеешь! Ты все испортишь!

— Тогда вообрази, что я невидим. Вообрази, что меня вообще нет — и я тебе не помешаю.

Пустые глазницы сочились слезами, Тисте Анди качал и качал головой.

— Ты меня не получишь, — продолжил Дич. — Да и вообще скоро всё кончится.

— Скоро? Как скоро? Как скоро? Как скоро?

— Буря, мне видится, всего в лиге позади нас.

— Если ты не присоединишься к картине, — заявил Тисте Анди, — я сброшу тебя вниз.

— Драконусу может не понравиться.

— Он поймет. Он понимает больше тебя, больше тебя, больше тебя и еще больше тебя.

— Дай мне немного отдохнуть, — попросил Дич. — Потом я сам слезу вниз. Не хочу быть сверху, когда настанет конец. Хочу стоять лицом к буре.

— Ты правда вообразил, что ритуал пробудится сразу? Правда правда правда? Цветок открывается быстро, но ночь долга, долга, и все потянется долго, долго, долго. Открытие цветка. Он откроется за миг до зари. Откроется за мгновение. Драконус выбрал тебя — мага — для узла. Мне нужен узел. Ты узел. Лежи тут, тихо, не шевелясь.

— Нет.

— Я не могу ждать долго, дружище. Ползай где захочется, но я не могу ждать долго. Всего лига!

— Как твое имя? — спросил Дич.

— А тебе зачем?

— Для следующего разговора с Драконусом.

— Он меня знает.

— Но я не знаю.

— Я Кедаспела, брат Энесдии, а она была женой Андаристу.

«Андарист. Это имя я знаю». — Ты хотел убить брата мужа своей сестры?

— Хотел. За то, что он сделал им, что сделал им. За то, что сделал им!

Дич поразился горестному выражению лица дряхлого Анди. — Кто ослепил тебя, Кедаспела?

— Это был дар. Милость. Я не понимал эту истину, не понимал всю истину, всю истину. Нет. К тому же, я думал, что внутреннего зрения будет достаточно, чтобы бросить вызов Драконусу. Украсть Драгнипур. Я был неправ, неправ. Был неправ. Истина это дар и милость.

— Кто ослепил тебя?

Тисте Анди вздрогнул и словно уменьшился, падая в себя. Слезы блеснули в дырах глазниц. — Я сам, — прошептал Кедаспела. — Когда увидел, что он сотворил. Что сотворил. Со своим братом. С моей сестрой. Моей сестрой.

Дичу вдруг расхотелось задавать вопросы этому калеке. Он принялся выбираться из щели между телами. — Я пойду… на разведку.

— Вернись, маг. Узел. Вернись назад. Вернись назад.

«Посмотрим».

Апсал’ара получила здесь достаточно времени для размышлений и в конце концов заключила, что главной ее ошибкой было не проникновение в Отродье Луны. Не обнаружение подвалов с грудами магических камней, зачарованных доспехов, оружия, политых кровью идолов и реликвий тысяч исчезнувших культов. Нет. Главной ошибкой была попытка ткнуть Аномандера Рейка ножом в спину.

Он позабавился бы, найдя ее. Пообещал бы казнить или сковать до скончания веков в самой дальней крипте. Или просто спросил, как ей удалось войти внутрь. Проявил бы любопытство, а вполне вероятно — и удивление, и даже восхищение. Но она пошла и попробовала его убить…

Клятый меч вылетел из ножен быстрее, чем она смогла моргнуть; гибельное лезвие разрезало живот, когда она еще не успела выбросить руку с обсидиановым ножом.

Какая глупость. Но урок становится уроком лишь тогда, когда ты достигаешь нужной степени ученического смирения. Когда забываешь обо всяческих самолюбивых оправданиях и объяснениях, призванных скрыть очевидную виновность. В нашей натуре нападать первыми, а потом забывать про идеи вины и стыда. Прыгать, пламенея от ярости, и отскакивать, будучи полностью уверенными в собственной правоте.