Что ж, глупца — великан он или нет — следует либо затоптать, либо отогнать. Движение — все. Движение… вдруг спазм прошел по рассудку Капитана, вонзил когти в мозг — духи извивались в ужасе, визжали…

Кислота на языке…

Капитан задохнулся и взмахнул рукой.

Слуга, сидевший позади в похожем на гроб ящике, заметил сигнал сквозь щелку в деревянной стенке и резко дернул за веревку. Заревел рог, ему ответили еще три.

И — впервые за семь лет — королевство скатанди остановилось.

Воин — великан подошел к колоннам рабов. Вытащил меч. Когда он опустил острие к земле, рабы закричали.

По сторонам задрожала земля — это двинулись в атаку рыцари.

Капитан продолжал бешено размахивать руками. Снова заревели рога; рыцари начали разъезжаться, широкими дугами окружая противника.

Меч взлетел и обрушился на главное звено цепи, соединяющей рабскую упряжь. Клинок сразу срезал крепления двадцати человек — полетели болты, зазвенели звенья цепи, веревки развились, падая на землю.

Капитан вскочил на ноги, зашатался, хватаясь за балясины разукрашенного балкона. Он видел, что рыцари восстановили строй и все разом повернули к нему головы, следя, ожидая приказов. А он не мог пошевелиться. Боль пронизала ноги, исковерканные стопы не слушались. Он с трудом цеплялся за украшения балкона. Муравьи бегали в черепе.

Духи ушли.

Сбежали.

Он остался один. Он опустел.

Король зашатался, упав на свой престол.

Он увидел, как один из сержантов выехал из строя и приблизился к великану, который стоял, опираясь на меч. Крики рабов затихли — те, что вдруг получили свободу, расходились кто куда, некоторые падали на колени, словно покоряясь новому королю- узурпатору. Сержант остановил коня и завел разговор с воином (их глаза оказались на одном уровне).

Капитан был слишком далеко. Он не мог слышать, хотя очень хотел — пот лился потоком, омочив шелка — он дрожал, словно в лихорадке. Поглядел на руки и увидел, как течет кровь из старых, снова открывшихся ран. Мягкие меховые туфли тоже наполнялись кровью. Он вдруг припомнил, каково это — думать об умирании, о поражении, о сдаче. Да, там, в тени чахлых тополей…

Сержант подобрал поводья и на всем скаку помчался к дворцу. Вблизи соскочил с коня, лязгнув латами, и снял глухой шлем. Поднялся по ступеням… — Капитан. Государь. Глупец заявил, что рабы свободны.

Поглядев в синие глаза солдата (привычная суровость сменилась на его лице неверием, крайним удивлением), Капитан ощутил укол жалости. — Он одиночка, не так ли?

— Сир?

— Враг. Убийца моих подданных. Я чувствую истину. Я ощутил ее!

Сержант молчал.

— Он хочет мой трон, — прошептал Капитан, подняв окровавленные руки. — Как ты думаешь, неужели все, что я сделал, было ради этого? Ради него?

— Капитан, — хрипло прорычал сержант. — Он околдовал вас. Мы порубим его на куски.

— Нет. Ты не понимаешь. ОНИ УШЛИ!

— Сир…

— Разбивайте лагерь, сержант. Скажи ему… скажи ему, что я приглашаю гостя на ужин. Дорогого гостя. Скажи… скажи… гостем будешь, вот так.

Сержант — вышколенный воин — отдал честь и спустился.

Еще один жест покрытых пятнами, мокрых, изувеченных рук. Служанки подползли и помогли подняться на ноги. Он поглядел на одну. Киндару, кругленькая и пышная, с длинным носом — словно лисичка — глаза уставились на капли крови, что стекали с бесполезных придатков на концах его рук — он видел, как она облизнулась.

«Я умираю.

Не столетия. К закату дня. Я умру вместе со днем».

— Сделайте меня представительным, — прошептал он. — В этом нет позора, понимаете? Я не желаю жалости. Он — мой наследник. Он пришел. Наконец… пришел.

Обе служанки, вытаращивая от страха глаза, помогли ему забраться внутрь.

А муравьи все копошились…

Лошади встали в кружок, опустили головы, чтобы пощипать травки. Хвосты мотались, отгоняя мух. Вол — все еще в ярме — стоял неподалеку и смотрел на лошадей. Кедевисс, прислонившаяся к одному из колес телеги, скрестила руки на груди и следила на седовласым чужаком, отвечая на его пустой, равнодушный взгляд точно таким же.

Нимандер знал, насколько обманчивым может быть ее внешность. Среди всех — среди жалкой горстки выживших — Кедевисс видела людей лучше всех; острота и проницательность ее взора пугали почти каждого, ставшего объектом созерцания. Пустота — если тот, на кого она смотрела, решался взглянуть ей в глаза — медленно пропадала, на смену ей являлось что-то суровое, безжалостное и словно бы неподвластное смущению. Немигающий, все более пронзительный взор пронзал жертву с силой вбиваемых в дерево гвоздей. А потом она небрежно отворачивалась, даже не заметив побледневшего лица и пота на лбу, не расслышав тяжелого стука сердца; подвергшийся подобной «атаке» оставался с нелегким выбором: то ли бояться этой женщины, то ли любить ее с желанием столь диким и неотложным, что оно могло разорвать сердце.