Примета
вернуться

Ваншенкин Константин Яковлевич
Шрифт:

НА ОБСУЖДЕНИИ

— Что ж вы сделали с милым Арбатом С этой улицей, прежде живой? В разуменье своем небогатом Как же вы поступили с Москвой! Что сказали бы дед или прадед Вам, ступившим на пагубный путь? Лучше улице имя утратить! — Ведь его все же легче вернуть.

«Пенсионер союзного значения…»

Пенсионер союзного значения. Он утром принимается за чтение Газет. Но слабы старые глаза. А тут еще правнучка-егоза. Пенсионер союзного значения. Над ним стоит неясное свечение Былых волос или былых заслуг. Он жалуется также и на слух.

БОРИС И ПАВЕЛ

Среди поэтов прочих — Всяк видел, кто умен,— Стоял короткий прочерк Напротив их имен. Знать, кто его поставил, Подумал: навсегда. И впрямь Борис и Павел Исчезли без следа. И слева тишь, и справа. Прошел таежный пал. Про них от Ярослава Я только и слыхал. Бедовые ребятки, Закваска не слаба. Сыграла с ними в прятки Суровая судьба. Их слов протяжный отзвук Пропал вдали и стих… Но в долгих зимах острых Живым остался стих.

«Пчелы этой взяток…»

Пчелы этой взяток, Печи этой хлеб… «Позвольте, нельзя так. Талант ваш нелеп». Высокое небо, Крутая стезя. В таланте — все лепо, Таланту — все льзя.

«Для писателей…»

Для писателей Серьезных умных книг Обязателен Внезапный острый миг Возвращения К начальному добру, Отвращения К бумаге и перу.

ДОЧЬ ТРИФОНОВА

И после кратковременной заминки Друзья, кто группкой, кто по одному, Поехали — поминки не поминки,— Но все-таки отправились к нему. Еще не знали многие — до стона! …Звонкам обычным не было числа. Дочь, поднимая трубку телефона, Всем говорила: — Мама умерла… Ей было лет четырнадцать в ту пору, И поражало сразу, что она, Ища в отце привычную опору, Была, возможно, более сильна. Та детская пугающая сила, Таящаяся в недрах естества, С которою она произносила Немыслимые, кажется, слова. Сидели средь табачного угара, Внезапных слез и пустяковых фраз, И вздрагивал, как будто от удара, Отец, ее услышав, каждый раз.

«Друзья его второй жены…»

Друзья его второй жены, Смеющейся по-молодому, В ее глазах отражены И стать хотят друзьями дома. Скажи мне, кто твой друг, а я Скажу, кто ты… Он не был резок, Но в грозных волнах бытия Ему мешал такой привесок. И сердцу были не нужны Посередине лихолетий Друзья его второй жены, А в скором времени и третьей.

ЗАРОК

Нас учили лучшие умы — И не заикаться, Чтобы от тюрьмы да от сумы В жизни зарекаться. Впрочем, даже горькая беда Может в бездну кануть. Все-таки не все, не навсегда Сохраняет память. После встреч с тюрьмой или сумой Можно разогнуться… В старости со старостью самой Нам не разминуться. Станете такими же, как мы, Доживя до срока… Что там — от тюрьмы да от сумы,— От того зарока!

ПОХОРОНЫ ПОЭТА

В дубовых, много видевших, стенах — С чего, не знаю, вспомнилось про это Я был когда-то на похоронах Прекрасного российского поэта. Народу было мало. Почему? Ведь он считался классиком, похоже. Я сам, сказать по правде, не пойму. А кто там был, почти не помню тоже. Хотя потом у Слуцкого прочел, Что были сестры этого поэта, Учительницы отдаленных школ, Проехавшие, кажется, полсвета. В цветах и хвое красный гроб тонул Посередине траурного зала. Сменялся равномерно караул, А сверху тихо музыка звучала. Впоследствии торжественно пропет,— Немало миру шумному поведав, Лежал в гробу измученный поэт, В себя вобравший нескольких поэтов. Из нежности был соткан этот путь С приправой из иронии и соли. Чтоб сверху на умершего взглянуть, Я медленно взошел на антресоли. И сразу на пюпитре скрипача Увидел ноты «Похороны куклы». И так обидно стало сгоряча, Что краски дня холодного потухли. Ушел, толкнув увесистую дверь. Троллейбусные вспыхивали дуги… Но это было — думаю теперь! — Как некий жест, вполне в его же духе.

ЖЕСТОКИЙ РОМАНС

Всероссийской эстрады жемчужина, Что вам души сжигала дотла, Оказалась в тот вечер простужена И, естественно, петь не могла. И в гостинице, ставшею сотою На гастрольном пути у нее, Полоскала календулой с содою Драгоценное горло свое. А над всеми концертными залами, Что в пространстве сияли светло, За огнями большими и малыми, Деревенское детство текло. А потом заводская окраина, Где гитара звучит у ворот, И душа ею сладко отравлена И навеки взята в оборот. Разумеется, речь не о старости,— Впереди еще длительный путь,— А о той подсознательной жалости. Что прошедшего нам не вернуть. Отражение звездного купола Попадало на стекла окна. В шарф мохеровый плечики кутала В этом люксе огромном она.