Шрифт:
Барбара. Поможет, Снобби, поможет. Сколько, Дженни?
Дженни. Четыре шиллинга десять пенсов, майор.
Барбара. Ах, Снобби, если б вы дали вашей несчастной матери еще одну затрещину, мы собрали бы целых пять Шиллингов!
Прайс. Если б она слышала вас, мисс, она бы тоже об это пожалела. Но до чего же я счастлив! Какая это будет для нее радость, когда она узнает, что я спасен!
Андершафт. Могу я внести недостающие два пенса, Барбара? Лепта миллионера, а? (Достает из кармана два медяка.)
Барбара. Как вы заработали эти деньги?
Андершафт. Как и всегда, продажей пушек, торпед, подводных лодок и моих новых патентованных ручных гранат «великий герцог».
Барбара. Положите их обратно в карман. Здесь вы не купите себе спасение за два пенса; вы должны заработать его.
Андершафт. Разве двух пенсов мало? Я могу прибавить, если ты настаиваешь.
Барбара. Даже двух миллионов было бы мало. Ваши руки в крови, и омыть их может только чистая кровь. Деньги здесь бесполезны. Возьмите их обратно. (Оборачиваясь к Казенсу.)Долли, напишите для меня еще одно письмо в газеты.
Казенс делает гримасу.
Да, я знаю, что вам не хочется, а все-таки придется написать. Этой зимой мы не в силах помочь голодающим: все сидят без работы. Генерал говорит, что, если мы не достанем денег, придется закрыть убежище. На митингах я так клянчу у публики, что самой делается совестно. Правда, Снобби?
Прайс. Смотреть на вашу работу, мисс, одно удовольствие. Как вы этим гимном подняли сбор с трех шиллингов шести пенсов до четырех шиллингов десяти — пенни за пенни, стих за стихом, просто удивительно! Никакому торгашу за вами не угнаться!
Барбара. Да, но все же лучше было бы обойтись без этого. Я, в конце концов, начинаю больше заботиться о сборе, чем о душах человеческих. Что нам эти медяки, собранные в шляпу? Нам нужны тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч! Я хочу обращать людей ко Христу, а не просить милостыню для Армии. Ведь я не стала бы просить для себя, скорее умерла бы.
Андершафт (с глубочайшей иронией). Подлинный альтруизм способен на все, милая моя.
Барбара (собирает медяки с барабана в мешок; простосердечно). Да, не правда ди?
Андершафт иронически смотрит на Казенса.
Казенс (тихо Андершафту). Мефистофель! Макиавелли!
Барбара (со слезами на глазах завязывает мешок и кладет его в карман). Чем их кормить? Не могу же я говорить о вере человеку с голодными глазами? (Чуть не плача.)Это ужасно.
Дженни (подбегает к ней). Майор, милочка моя...
Барбара (выпрямляясь). Нет, не утешайте меня. Это ничего. Мы достанем денег.
Андершафт. Каким образом?
Дженни. Молитвой, конечно. Миссис Бэйнс говорит, что она молилась о деньгах вчера вечером, а она еще никогда не молилась напрасно, ни единого разу. (Подходит к воротам и выглядывает на улицу.)
Барбара (которая тем временем вытерла глаза и успокоилась). Кстати, папа, миссис Бэйнс здесь, она пойдет с нами на большой митинг и очень хочет с вами познакомиться, уж не знаю почему. Может быть, она вас обратит.
Андершафт. Я буду в восторге, милая.
Дженни (у ворот, возбужденно). Майор, майор! Этот человек опять здесь!
Барбара. Какой человек?
Дженни. Тот, который меня ударил. Ах, может быть, он для того и вернулся, чтобы вступить в Армию.
Билл Уокер входит в ворота, глубоко засунув руки в карманы и повесив голову, с видом игрока, проигравшегося дочиста; куртка его в снегу. Он останавливается между Барбарой и барабаном.
Барбара. Ага, Билл! Уже вернулись?
Билл (язвительно). А вы все болтаете, а?
Барбара. Да, почти все время. Ну что же, отплатил вам Тоджер за скулу бедной Дженни?
Билл. Нет, не отплатил!