Нет, не спится. Встал с койки, оделся, подпоясался ремнем с револьвером.

– Пойду подышу, – сказал Рифу.

Тот только кивнул, понял, мол.

Сначала думал просто во дворе постоять, да обнаружил, что там и места нет толком, все возами заставлено, и люди везде спят. Будешь тут топтаться, так кто-то нехорошее подумает, решит, что возле чужого добра отираешься. Не надо мне такого.

Через сторожку пропустили меня без вопросов. Сторож сидел тот же, что и днем, и похоже, что он просто меня запомнил. Кивнул и отпер засов, не сходя со своего места.

На улице было совсем темно, даже фонари, в этом месте редкие, ничего почти и не освещали. А вот в трактире напротив свет был и даже голоса оттуда доносились. Ну да, те, кто на базарах торгует, встают рано. И базар чуть не с рассветом открывается, и еще товар надо привезти да разложить, так что хочешь или не хочешь, а просыпайся. Для таких, скорее всего, трактир и открыт, сидят там, кофе или чай пьют. И свежей сдобой пахнет – пекари так и вовсе раньше всех встают, а многие вовсе в ночь на работу выходят. Свежий хлеб с утра лучше всего продается.

Зашел, толкнув дверь, – точно, угадал. Столы примерно на половине зала накрыты, сонный буфетчик – не тот, что меня вчера провожал, а другой, молодой совсем, – и сонный же подавальщик по залу сновали, расставляя чайники, кофейники и корзинки с булками. И народ в зале все больше солидный и степенный. Те, что похмельем маются, еще не проснулись, не их сейчас время. Разговор везде негромкий слышен, в дальнем углу посмеиваются над какой-то историей.

Я за ближний столик присел, попросил чаю и рогалики с маком, какие больно уж хорошо выглядели. Ждать совсем недолго пришлось, подавальщик, лет пятнадцати, белобрысый и конопатый, подлетел чертом, расставил все в момент, взяв плату и медную денежку чаевых, которую с довольным видом закинул в отдельный карман своего белого передника.

Чай был хороший, душистый, с травками полевыми, запах которых о степи напомнил. О степи, о семье, о жизни той, что уже никогда не вернется. От воспоминаний этих сперва слезы подперли, да так, что еле сдержал, а потом злобы волна накатила. Дыхание сперло, с минуту сидел, глаза зажмурив, даже не дышал почти, боялся, что со злости сорвусь сейчас, глупостей наделаю. Нет, рано мне пока думать про то, где та самая черта дозволенного проведена, далеко мне до нее. Ведь не только семья моя, ведь весь народ почти что извели под корень. Не надо мне таких мыслей ночных про то, что можно, а чего нельзя. Не ко мне эти вопросы, а сперва к тем, кто задумал нас всех истребить под корень, с женщинами, стариками да детишками. К тем, кто по семьям нашим, в форте оставшимся, из пушек стрелял. К тем, кто ребенка моего к двери кузни приколол. За все хочу спросить, за все.

Оставив и чай, и рогалики почти что нетронутыми, снова на улицу вышел. Встал у крыльца, вдохнул несколько раз так глубоко, что голова закружилась – вроде бы отпустило немного, руки дрожать перестали.

– Пройдусь, – сказал сам себе.

Может быть, до реки дойду, на воду сверху посмотрю, успокоюсь.

Из ворот постоялого двора уже какая-то телега с товаром выезжала, возница лошадь в поводу вел, а рядом с ним, похоже, купец мелкий или приказчик шагал – присадистый, широкозадый, лицо как блин, а на нем маленькие глазки у самого носа. Видать, хорошо зарабатывает и живет сытно, с голодухи такую морду не получишь.

Пропустил их, свернувших в сторону базара, а сам в противоположную побрел, не торопясь. У угла стены, что постоялый двор огораживала, стоит кто-то, стараясь в тени держаться. Ждет кого-то? Может быть. А что с этой стороны, когда на базар сейчас в другую? Что там, на той улице? Насколько я запомнил, там проезд грязный, да дальше лабазные дворы и спуски к реке. Тупик даже вроде бы.

А не воровать ли ты сюда пришел, братец? Честный человек точно стоять так не будет.

Не ускоряя шага и даже в сторону его не глядя, пальцы правой руки чуть размял. Рукоятка револьвера под рукой, мне теперь выстрелить времени надо как иному человеку моргнуть, не больше.

Человек в темноте тоже насторожился, чуть назад подался, явно желая укрыться за углом. А что ты меня боишься, а? Опять вперед шагнул, неуверенно. Такое впечатление, что не знает, что делать. Что стоит он здесь для того, чтобы вовремя шум поднять, в то время, когда его друзья…

А ведь по-другому и не подумаешь.

Я резко шаг ускорил и пошел прямо к нему. Пусть так. Если есть тебе чего бояться – ты сам себя проявишь.

И угадал, тот дернулся, полу куртки откинул, а под ней револьвер висит. Схватился за него, почти успел выдернуть, но «почти» в бою не считается. Я свой уже выдернуть успел из кобуры на бедре, выхватывая, взвел большим пальцем, да так, от живота, в него и пальнул. И тут же левой рукой, ударом, курок взвел – да еще раз.

В тишине предутренней выстрелы как из пушки грохнули. Сверкнуло, запахло порохом. Первая пуля караульному, или кто он там был, в живот попала, а вторая уже в середину груди, я еще и поправку взять успел. Дернулся он, да и завалился мешком набок, проскользив по стене и примяв росший под ней бурьян.

До угла несколько шагов, я их одним рывком проскочил, упал на колено, высунувшись из-за угла как можно ниже, чтобы кто-то всполошившийся первым же выстрелом мне в лоб не попал. Но в эту сторону и не целился никто, хотя люди там были. У задней стены гостиницы лестница стояла, приставленная к окну второго этажа. Вообще в окнах ставни тяжелые, и наверняка с замками солидными, потому как люди ночуют здесь денежные и ценное при себе хранят, но в этом окне ставни были настежь распахнуты. И по лестнице карабкались вверх двое. Верхнего я уже плохо видел, его ставня от меня прикрывала выше пояса, а нижний замер, обернувшись, и в руке у него было что-то длинное.