Потом они лежали в постели, и Приск, перебирая руками простыни и прикидывая, хватит ли сил на новый приступ Венериной крепости, рассказывал о своем путешествии, а Кориолла рассказывала о своем – об ожидании, о страшной вести, о путешествии в Дробету.

И так за рассказами заснули оба, а проснувшись, Приск решил, что для нового штурма крепости он вполне даже пригоден. И осуществил.

Уже после заката солнца сели они за стол, за трапезу скорее скромную, нежели обильную. Друзья присоединились. Все выглядели усталыми, но довольными. Кука постоянно шутил, хмыкал и тискал Мышку, которую он, как выяснилось, только что сделал вольноотпущенницей.

– Видимо, очень сильно по девчонке соскучился, – прокомментировал решение товарища Тиресий.

– Эх, Гай, мы опять с тобой голодранцы, а не солидные домовладельцы! – повторял Кука, подливая себе в бокал неразбавленного вина. – И если Адриан тебя не наградит, а нас заодно с тобой, так и останемся мы до конца дней своих голожопыми.

– Вообще-то я теперь все время ношу штаны, – признался Приск. – Так для очень важной части тела надежнее.

– Вот похабники! – хмыкнула Кориолла.

– Подруга солдата! Привыкни с дерзким словам! – заговорил вдруг Фламма, изрядно захмелевший.

Малыш притащил для малышки Флорис замечательную колыбель – сам сработал, о чем радостно сообщил, ставя подарок на пол.

Про Валенса Кориолла ничего не говорила, а Приск и не стал спрашивать – приходил, не приходил, навязывался, приставал – неважно. Ясно, ничего старику не обломилось, раз пришлось продать дом, – впрочем, у старого поклонника Бахуса денег никогда не водилось.

Десять дней, пожалованные Требонием, пролетели как миг. А дальше пошли служебные будни – военный трибун велел спешно укреплять поселение вокруг Дробеты земляным валом да кольями – война, пусть и не объявленная, стучалась в дверь, и даже Требонию было ясно, что даки могут объявиться на берегах реки в любой момент. После смерти Лонгина цена всем прежним договорам была – медный асс.

В эту зиму Данубий не замерзал, река вскрылась рано, зато варвары пожаловали в низовья и ограбили сразу несколько караванов судов, идущих вверх по течению.

В Дробету прибыл отряд новобранцев, вроде как обученных, но ничего толком не умеющих, и теперь Приск тренировал их до потемнения в глазах – как когда-то Валенс мучил восьмерых тиронов-мальчишек.

Лорику он купил, взяв деньги в долг, шлем ему подарил Малыш, а поперечный гребень – старый центурион из Дробеты, уходивший в отставку по ранению. Одно было неясно: как и где устроить Кориоллу, Малышку и Флорис. Прим и Галка могли жить вместе с Обжорой – но женщинам в лагере было не место, и Требоний пока закрывал на нарушение глаза – но лишь до той поры, пока не придет известие, что Траян выступил из Рима. А что император вскоре отправится в поход, было ясно всем.

Пришлось центуриону набрать у товарищей в долг – у Тиресия, Фламмы, даже у Оклация, после чего Кука отправился подыскивать комнатку в поселке. Расценки, конечно, здесь были не римские, но все равно Кука скрежетал зубами, до хрипоты торговался, ругался, грозил, наконец сговорился на две жалкие клетушки: одна для женщин, вторая – кладовая и кухня, где должны были спать рабы.

Переезжать пришлось в спешке, потому что теплым апрельским утром явился к центуриону в дом Малыш и сказал, смущенно глядя в пол:

– Пришло письмо от Адриана. Траян назначил его командовать Первым легионом Минервы. Нас он всех берет к себе. Пришел приказ о переводе – почти весь наш «славный контуберний» отправляют к нему, только Луций Корнелий остается в Ракаи.

– Ты вроде как и не рад? – спросил Приск.

– Я думал… – Малыш замялся, – что так и пребуду при машинах.

– Как будто в Первом легионе Минервы нет машин! – хмыкнул Приск.

Малыш на миг опешил, потом расплылся в улыбке:

– А ведь правда!

Весна – лето 858 года от основания Рима

Долина Бистры

Легион Везины – как гордо именовал пилеат свое соединение, взял штурмом лагерь на Бистре и вырезал весь гарнизон. Подобрались даки к укреплениям еще до рассвета, когда небо на востоке только-только начало светлеть, а всю долину наполнял густой белый туман. Даки ринулись на штурм, засыпав стены лагеря стрелами и подкатив сразу к двум воротам тараны. Один из караульных что-то успел прокричать, прежде чем стрела сбила его с башни. Но сигнал на подъем еще не звучал, и, хотя несколько мгновений спустя в лагере подняли тревогу, загорелся заранее приготовленный на случай ночной атаки стог сена, но поздно было играть трубам, поздно надевать лорики и хвататься за мечи – створки ворот с грохотом рухнули, и лагерь смертной волной затопили даки. Всех, кто находился внутри стен, вырезали – всех до единого, включая рабов и прислугу. Лагерь жечь не стали, но убитым отрезали головы и унесли с собой – выставить на копьях как свидетельство славы. А тела оставили на добычу лесному зверью, что не замедлило пожаловать на пир.