И она самым наглым образом принялась покачивать ногой и даже что-то такое подпевать себе под нос.

– А где Дикея? – спросил Афраний. – Этой дряни надлежит дежурить здесь всю ночь.

– Дикея? Кажется, она умерла, – ответила наглая тварь, вскочила, даже не оправив тунику, сверкнула голой задницей, подставила ладошку под струю воды, но, вместо того чтобы омыть себя, брызнула в лицо Афранию.

Тот, подавшись вперед, попытался ухватить развратницу за ляжку, но девица легко увернулась и выпорхнула из латрин – совершенно бесшумно.

– Сучка! Тебя надо сбросить с моста! – заорал он.

В ответ долетел лишь звонкий смех, и все смолкло.

Афраний – как ни прислушивался – не смог различить ее шагов: лишь журчала вода в стоке под сиденьями.

Ругаясь уже тише, под нос, он поднялся, поискал горшок с палочками и губками. Нашел, безуспешно рявкнул в безответную ночь: «Дикея!» Потом, морщась и ругаясь в голос, как мог, сам обтерся этой самой губкой и, брезгливо бросив использованную на пол, долго мыл руки под струей воды, бегущей из разинутой пасти мраморного Тифона.

Выйдя в перистиль, остановился. Лунная была ночь. Лунная, светлая. И перистиль весь был как чеканное серебро с чернью. А посреди перистиля стояла нагая женщина – вся светящаяся, будто отлитая целиком из серебра. Афраний не сразу сообразил, что это никакая не женщина, а греческая статуя, что установили в перистиле три дня назад. Скульптура, сделанная столь искусно, что казалась сейчас в лунном свете живой, а поза ее – одновременно стыдливой и нагло вызывающей.

Природный меч консула шевельнулся, нацеливаясь на добычу.

– Она этого хотела, дрянь, хотела и теперь ждет, – пробормотал он и двинулся в крыло, отведенное Зинте и ее свите.

Дверь Мевии он отыскал, но было заперто – судя по всему, на засов изнутри. Хозяин постучал.

Ни гугу в ответ.

– Открой, сучка! Тебе сказано, открой.

– Уходи, – донеслось изнутри.

– Сама хотела, чтобы я пришел. Вот я и пришел. А не откроешь, пойду завтра в суд да скажу, что ты тайком бегаешь в лупанарий – вот и запишут тебя в коллегию проституток.

– Ты сам учил своих рабов не лгать.

– А это не ложь. Потому как ты и есть блудозадая шлюха.

Дверь неожиданно отворилась, и на пороге возникла наглая бабенка.

Он протянул к ней руки. Да только обхватить не успел – удар в пах заставил его согнуться, а потом сверху прибавили еще кулаком – вернее – кажется, сразу двумя, сомкнутыми.

Афраний покачнулся и осел в углу. Комнатка Мевии была освещена лунным светом – но лишь треть, не более – остальные две трети оставались темными до черноты.

– Получил свое? – процедила сквозь зубы гладиаторша. – А теперь проваливай отсюда, старый пень.

Она стала отступать в темноту – будто погружалась в черную воду.

– Да я тебя сейчас… – Афраний, брызгая слюной, принялся обещать, как поимеет он сейчас эту гнусную дрянь – куда, как и в какие места…

– Уходи, – сказал вдруг мужской голос.

Лунный свет осветил мужскую руку, ухватившую старика за тунику. Афраний узнал эту руку. Да и голос узнал тоже.

– Это ты, Марк? Знаю, что ты с нею любишься. Ничего, поделись с отцом – не убудет от твоей шлюхи.

– Уходи! – повторил центурион, не думая отступать.

– Ты угрожаешь мне! – завопил консул. – Паршивый скот! Надо было приказать отнести тебя к колонне Лактария, как я сделал это с твоим старшим братом. Твоя мать, поблядушка, нагуляла вас обоих с галлом-рабом. Даром, что ли, ты белоглаз, как галл!

Центурион размахнулся. Кулак угодил в скулу консулу.

Потом, ухватив за трещащую тунику, поволок грузное тело в хозяйскую спальню.

– Моя мать была белокура, – бормотал Декстр. – Белокура и светлоглаза. И я помню, урод, как ты издевался над ней. Как покупал ей красивых рабов и заставлял приставать, чуть ли под тунику к ней лезть, а потом велел хватать мальчишек да сечь до полусмерти, да резать им носы. Она плакала, умоляя тебя прекратить, а ты смеялся. Только после этого у тебя член вставал… и ты шел в спальню трахать мою мать, и я слышал, как она кричала от боли… нет, не от удовольствия, я уже тогда знал, как стонут от удовольствия… а когда мой Борисфен, мой щенок ухватил тебя за пятку, ты сам лично забил его насмерть палкой. Ненавижу тебя, ненавижу…

Центурион бросил обеспамятевшего консула на кровать.

– Орк! – завопил центурион во всю глотку. – Орк, забери себе его гнусное тело. Забери и пожри как можно скорее! Или я не выдержу и убью его!

Он выскочил из спальни и не видел, что старик тут же стал подниматься, кряхтя. Его беспамятство было всего лишь притворством.

Марк выбежал в перистиль, подставил голову под струю холодной воды.

– О боги, боги, за что?..

Тут его и схватили – когда он стоял, склонившись под струей, из-за журчания воды не услышал осторожных шагов.