На подъеме, там, где особенно круто, в скале были вырублены ступени, сейчас почти полностью занесенные плотным снегом. Правда, имелись еще сбоку деревянные перильца, верно сделанные для стариков или женщин, – Приск был уверен, что воины-даки поднимались по этой круче резво как козы. Сам он не был даком, потому оскользнулся, выругался и взялся за оледеневшее дерево руками – пальцы и так уже почти не чувствовали холода.

«Тут и не захочешь, а вспомнишь рассказы, как руки да ноги у легионеров замерзали в стекло и разбивались от удара», – подумал он с равнодушием, словно и не о своем теле, а о чьем-то чужом.

Дубовая дверь была заперта изнутри на засов, и римлянин грохнул в нее кулаком. Уже на пороге он наспех и будто во сне сочинил историю – якобы пустился с отрядом в погоню за римским беглецом, но повздорил со своим же, и тот ударил его фальксом. Теперь, отстав от отряда, он вынужден искать ночлег. Вранье выползало в каждом слове, будто ослиные уши, но ничего лучше Приск так и не придумал – ему вообще казалось, что вместе с кровью вытекли все мысли, осталось лишь вялое отупение.

Дверь наконец отворилась. На пороге стоял парень лет двадцати с небольшим в греческом хитоне и накинутом поверх на плечи толстом дакийском плаще.

– Хайре, – приветствовал он по-гречески и продолжал на языке Гомера: – Заходи, Приск, я знал, что ты придешь.

Центуриону показалось, что он ослышался, – но уходить в морозную ночь из дома было тем более глупо, и он переступил порог.

Внутри башня оказалась просторной и чем-то напоминала римский сторожевой бург – деревянная лестница вела наверх, на второй этаж. В углу был сложен из больших обмазанных глиной камней почерневший от сажи очаг, и в нем пылали сосновые поленья.

Приск, пошатываясь, прошел внутрь и уселся на скамью. Хозяин наполнил кубок до половины вином из кувшина, добавил горячей воды и протянул Приску.

– Выпей.

Повторять не пришлось. Центурион в два глотка проглотил содержимое кубка.

– Я выйду, – сказал грек, кутаясь в плащ. – Надо замести следы, снег, разумеется, вскоре все укроет, но погоня может пожаловать раньше.

Странный грек распахнул дверь и исчез. Приск решил, что сами боги послали ему этого человека. Центурион огляделся. Большой стол, скамьи, слаженные из дубовых досок, – всё это явно было делом рук местного мастера – а вот серебряные кубки на столе, небольшой трехногий столик в углу и подле такой же изящный стульчик заявляли с нагловатым самодовольством о своем римском происхождении.

Надо бы, пока грек бродит неведомо где, успеть прижечь рану, чтобы не возникло лишних вопросов. В доме-башне, похоже, никого, кроме странного грека, не было: ни шагов, ни голосов, только трещали поленья в очаге, никаких иных звуков. Хотя, если поразмыслить здраво, аристократ-пилеат должен был держать в башне немало народу – охрану, прислугу, домочадцев.

Грек вскоре вернулся – Приск к этому времени так и не успел прижечь бок – положил кинжал на угли и едва разделся, как хлопнула дверь, и в обнаженную спину ударила волна холодного воздуха.

– Самому рану прижигать несподручно, – заметил грек. – Дай-ка лучше я. А ты пока зажми зубами щепку. В башне никого нет, но ты не хочешь кричать, так ведь? Для тебя это слишком унизительно.

Грек присел подле, склонился к огню. Этот профиль с тонким идеально прямым носом, этот чувственный рот с чуть приподнятой верхней губой, несмотря на появившуюся за прошедшее время мягкую бородку и отросшие ниже плеч волосы, – Приск не мог спутать ни с какими другими.

– Архелай…

– Наконец-то узнал. – Вольноотпущенник вытащил из огня кинжал. – Теперь терпи.

И одним быстрым и точным движением провел по ране.

Приск впился зубами в деревяшку, а потом все уплыло во тьму: и огонь, и бесподобно красивое лицо Архелая, опрокинулся дощатый потолок, и звуки исчезли…

Приск очнулся, когда грек плеснул ему в лицо холодной водой.

Центурион лежал на скамье подле очага, переодетый в чистое, укутанный в толстую шерсть.

– Погони нет, воины Децебала ушли дальше на запад, – сказал Архелай. – Выпей. – Он снова подал кубок с вином.

– Чья эта башня? – спросил центурион. – Неужели Децебал доверил тебе охрану подобной твердыни?

– Не Децебал, а Везина – он здесь хозяин. А я служу ему временно до нужного часа. Прежде здесь жили сыновья Везины, но весной их отправили в военное братство Сармизегетузы. Рубаха, что была на тебе, – судя по узору на подоле – принадлежала одному из них. Я брошу ее в реку, поток унесет ее прочь, и след крови исчезнет.

Из всех дакийских аристократов меньше всего Приск желал бы воспользоваться гостеприимством Везины. Но судьба привела его к порогу именно этого дома.

– Значит, это Везина заслал тебя на римскую сторону выведывать наши планы?