Ход мыслей прервал Сабиней. Появился вновь на террасе, распахнул двери.

– Заходите.

Децебал в трапезной сидел один – мрачный, опустив голову на грудь, вцепившись пальцами в стол, будто пытался удержать себя от опрометчивого шага. За спиной его стоял невысокий полноватый грек, в руках он держал пергаментный свиток. Свиток скручен небрежно, наспех, – отметил про себя Приск. Слуги выставили серебряные и золотые чаши, блюда, но все были пусты – ни глотка вина, ни крошки хлеба. Децебал поднял голову и поглядел на Лонгина. У Приска липкий холодок пробежал меж лопатками от этого взгляда. Таким он Децебала еще не видел.

– Как ты думаешь, Лонгин, император Траян остановит войну в обмен на твою жизнь?

– Царь непременно должен знать, как римляне относятся к подобным вещам – к захвату послов и нарушению данного слова. Такие действия могут означать для Рима лишь одно – войну. Но ты не готов воевать. Ты только-только начал восстанавливать свои крепости. Даже Сармизегетуза уязвима…

– Читай! – приказал Децебал стоявшему за его спиной греку.

Тот спешно развернул свиток и принялся зачитывать написанное на латыни послание – требование Траяну освободить все захваченные римлянами земли на северном берегу Данубия-Истра и оплатить Децебалу все убытки, что он понес в предыдущей войне. Тогда Децебал вернет Лонгина и других пленных живыми и невредимыми императору. Но если император не исполнит этих условий, Лонгин умрет и его люди – тоже…

– Вот я и узнаю, – прервал чтеца Децебал, – достаточно ли ценит тебя император, Лонгин. – Царь вдруг как-то нелепо самодовольно хмыкнул, что совершенно не вязалось с его грозным обликом.

– Сколько у тебя пленных? – спросил Лонгин.

– Ты умен легат, так не считай других глупцами. Мой человек отвезет это письмо Траяну.

– В Рим?

– Да, конечно, в Рим. И молись своим богам, чтобы ответ пришел быстро.

– Царь Децебал – я друг тебе и твоей стране. Я не хочу новой войны. Выслушай меня, стань истинным другом Рима…

– Стану. Как только Траян примет мои условия.

– А если император откажется? – спросил Лонгин.

– Тогда тебя сожгут живьем. Тебя и твоих людей. Ты будешь долго умирать – потому что я желаю узнать о римских крепостях и римских гарнизонах всё-всё-всё… И ты мне всё расскажешь, мой римский друг.

Кажется, впервые Лонгин растерялся. Требования к Траяну звучали по крайней мере нелепо – никогда император за жизнь легата и нескольких пленных не откажется от завоеваний предыдущей войны. Единственное, на что мог рассчитывать Децебал, – это поставить Траяна в щекотливое положение – раз выполнить требования невозможно, значит, придется обрекать своих людей на верную смерть. Это все равно, что безоружному человеку подойти к спящему льву да взять и треснуть того по башке палкой. Лев, возможно, в первый момент будет пребывать в полном изумлении. Но чем вся сцена кончится – угадать нетрудно. Неужели ради того, чтобы несколько мгновений созерцать растерянность в глазах хищника, стоило предпринимать столь безумный шаг?

Тем временем Децебал приложил свой личный перстень с печатью к обвязанному шнурком свитку.

А потом легат ощутил нестерпимую боль, будто внутрь под череп угодил свинцовый снаряд из пращи, все тело покрылось липким потом, стало трудно дышать. Лонгина вырвало, правая нога подломилась, и царский дворец вдруг принялся вращаться, опрокидываясь…

Приск кинулся к упавшему легату, увидел искаженное лицо, оскаленный в нелепой гримасе рот и сразу же метнулся на кухню – звать Асклепия.

С помощью царских охранников Лонгина вывели на воздух. Одна нога его волочилась как чужая, по земле, и одна рука висела плетью, тогда как другая пыталась опираться на могучее плечо дака.

– Что с ним сделали? – засуетился вокруг господина прибежавший на зов Асклепий. – Его отравили?!

Сабиней шагнул к греку и вцепился в тунику так, будто собирался поднять вольноотпущенника в воздух. Учитывая силу дака, пожалуй, это было ему по силам.

– Царь царей не подмешивает своим гостям яд! – проорал Сабиней в лицо Асклепию.

Лицо вольноотпущенника плаксиво скривились.

– Да, я понял, не отрава. Это болезнь…

– Оставь его! – сказал Приск Сабинею. – Кому говорят – оставь! Лонгин нужен Децебалу живым. Асклепий – медик! Причем отличный!

Насколько хорош был Асклепий, Приск не знал. Но посчитал, что легат не стал бы доверять свою жизнь шарлатану.

Сабиней помедлил и разжал пальцы.

Приск расстелил свой плащ на земле, Лонгина положили на него, потом вчетвером – Асклепий, Приск и два охранника – понесли легата в отведенный пленникам дом.

После того как легата уложили на кровать, даки-охранники вышли, а вольноотпущенник принялся хлопотать вокруг господина, смешивая настойки из своего сундучка и готовя питье. Приск сидел возле легата, придерживая на голове холодный компресс – там, где указал Асклепий.

На вопросы Лонгин не отвечал – лишь совсем по-детски морщился. Один глаз его закатился, другой бессмысленно глядел в лицо центуриону. Теперь Приск рассмотрел, что лицо легата нелепо скосилось набок, уголок рта печально опустился, будто у трагической маски.

– Апоплексия, – пробормотал Асклепий и, забрав подушку со своего ложа, подсунул под голову легату, чтобы тот полулежал на кровати. – Мне надобен скальпель, но даки его отобрали. Кровопускание… это все, чем я могу ему сейчас помочь.