Скосив взгляд, она увидела, что Он закрыл глаза. Теперь она могла позволить себе заплакать. Вдруг ей показалось, что Он перестал дышать — но тотчас пришел змей; и она поняла, что Он действительно задержал дыхание, отдал змею всю оставшуюся энергию Своего тела; она поняла, что Царь на сей раз не победит, вообще не вернется; Он — Царь или, может быть, Президент — был уже далеко… и она приняла к себе все, что Он передал ей, все без остатка, потому что это была Его жизнь.

Дом стал чужим, противным, несносным.

Жизнь стала несносной. Это было не так, как после Коки. Тогда — всего лишь год назад — она просто пошла и взяла другого Господина. Сейчас она не могла заставить себя что-нибудь предпринять. Она ходила целыми днями как в воду опущенная и ненавидела себя за это. Она беспричинно начинала плакать в любом месте и в любой момент. Как будто все, что она в должное время не выплакала по Отцу, накопилось и теперь дождалось своей очереди.

На девять дней Госпожа все же увлекла ее в церковь.

— Я помню, — сказала Она, — ты другого вероисповедания… кажется, католичка, да? не знаю, можно ли тебе со мной, но почему-то думаю — один разок можно… тем более, по такому поводу… Ведь Бог у нас тот же самый; надеюсь, простит, если что… Я не заставлю тебя молиться, милая; просто постоишь рядышком, поставим свечу… мне будет легче… да и Гринечке, я думаю, тоже…

Они шли из церкви — Госпожа теперь сама, как подружка, держала Марину под руку — и это напомнило ей, как они с Отцом возвращались из починковской церкви среди цветущих гречишных полей. О чем они тогда говорили? Все о том же… чего она теперь была лишена…

— Такие хорошие деньки, — ворковала Госпожа, — Гринечка так любил, когда хорошая погода! Как жаль, что Он не дожил до этих дней, Он бы так радовался… Влюбленные парочки ходят… Мариночка, почему ты все время одна? Ты такая красивая; у тебя есть кто-нибудь?.. может быть, кто-нибудь на примете?

— Нет, — сказала Марина. — Никого у меня нет.

— Почему? — огорчилась Госпожа. — Другие же…

— Я не другие, — сказала Марина. — Для меня это очень личный вопрос; я не могу быть с кем попало… мне трудно найти Того, с кем я могу быть…

— Понимаю, — расширила глаза Госпожа. — Ты посвятила себя Богу, да?

— Можно и так сказать… в некотором смысле…

— Понимаю… Ты как сестра милосердия. Ты и есть сестра милосердия!.. помогать окружающим — как это благородно, как прекрасно! — Госпожа воздела к небу свой просветленный взор. — Кстати… Я хотела поговорить с тобой… Хотя Гринечки уже и нет рядом… ты не могла бы помочь нам немножко еще, пока я не оформлю пенсию?

— Наверно, могла бы, — предположила Марина, — а сколько времени на это уйдет?

— Не могу обманывать тебя, милая, — сказала Госпожа; — по закону еще два месяца, не меньше. Но я надеюсь, что на работе пойдут мне навстречу и, учитывая мои трудовые заслуги, скостят этот срок. В конце концов, я могу оформить отпуск без содержания… Ты меня так выручишь; ты же видишь — мы все в шоке… для Сереженьки это удар не меньше, чем для меня, и даже у Наташи что-то с молоком… хотя ей уже и так пора бы отрывать… слишком долгое кормление ведь может привести к нарушению обмена веществ — правда? Я ей говорила…

Госпожа ворковала; Марина шла рядом, кивала головой. Ей было все равно. Дом был несносный, но и вне дома все было несносным тоже. Она нигде не могла себя найти.

Месяц спустя Госпожа сказала:

— Придется мне дорабатывать, что называется, до звонка… Ну какие черствые люди. Я действительно могу взять без содержания, но оказывается, в расчет пенсии идет только то, что я заработала за последние два года… Мне говорили, эти правила должны были измениться, а я совсем замоталась с Гринечкой — конечно же, не поудосужилась проверить сама… Ты понимаешь? Если я уйду завтра, значит, до конца моих дней мне будут недодавать какую-то часть положенного…

Марина кивала.

Моя судьба — терять, думала она.

Или жизнь кончена в двадцать два года, или опять искать. «Боже, — произнесла она чуждое слово. — Может, ты есть. Тогда помоги. Я одна в моем Царстве, и, вот, Царство слабо».

Время шло. Малыш вышагивал по опустевшим комнатам — чужой, безразличный. Теперь старилась Госпожа. С каждым днем она выглядела немножечко хуже. Иногда она начинала заговариваться, но по-прежнему, как заведенная, ездила на работу. Пенсия сделалась общей целью; наконец, она была выправлена.