Ночью они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и слушали дождь. Она запоминала этот момент всеми чувствами — звук дождя, запах зелени и Господина, сладкий Царь под ее губами, мягкий абрис Его артистических рук. А потом все приходило в движение, и это был новый момент, который она запоминала.

Они были разбужены солнцем.

— Кожа да кости, — сказал Господин, оглядев Себя с критическим видом. — Скоро и вовсе ничего не останется.

— Может, не так уж и скоро, — предположила она.

— Все относительно, — улыбнулся Он.

— Да, — вздохнула она, — Ты похудел; однако же мои самые любимые части Твоего тела, то есть руки и Царь, остаются в порядке.

— Неудивительно. Я только их и использую.

— Ты по-прежнему сильный мужчина.

— Это тоже не так удивительно. У чахоточных, ближе к финалу, половая активность тоже растет.

Она молчала. Ей не хотелось ни лицемерно спорить, ни поддерживать этот грустный разговор.

— Если бы не Аня, — сказал Господин, — я попросил бы тебя воздвигнуть Мне фаллический памятник и написать внизу: «Он умер половым гигантом».

Он улыбнулся, вероятно, воображая Себе этот памятник.

— Главное, чтобы смотрелось реалистично. Левое яйцо должно быть ниже… зато правое выше… Впрочем, такой памятник был бы обречен. Над ним надругались бы; причем на русском кладбище надругались бы русские, а на еврейском — евреи… Угадай, что такое — надругаться над фаллическим памятником?

— Отбить головку? — предположила она.

— Ну-у, — разочарованно протянул Он, — разве это называется надругательство… Это называется идиотизм. Надругательство — значит, чтобы было обидно.

— Написать «хуй»?

— А это и вообще не надругательство. Просто констатация факта. Даже можно использовать как подпись… если кто близорук.

— Отбить яйца!

— Теплее; но тоже нет.

— Не знаю. Что?

— Эх, ты. Надругаться — это нарисовать где-нибудь сбоку ма-аленький пенис… вот такусенький… и самое главное, чтоб он не стоял.

Они посмеялись.

— Слушай-ка, — озабоченно сказал Он, — все забываю спросить: ты случайно не геронтофил?

— Откуда такой вопрос?

— Мне пришло в голову, что Я старше тебя в три с лишним раза. Несмотря на это… и на все остальное… похоже, что тебя действительно тянет ко Мне. Ты девственница, ты фантазерка; но всему должно быть какое-то объяснение. Я подумал — а что, если ты просто геронтофил?

— Увы, — сказала она. — Я не геронтофил.

— Жаль.

— Почему?

— Когда Я последний раз был в больничке, приходил Меня навестить Мой учитель и старый друг, профессор Боровский, так вот ему скоро восемьдесят, а он все еще как огурец. Во всех смыслах! Я подумал, может, тебе дать адресок… Себе на замену…

Она с горечью подумала, что перестает понимать, когда Он шутит, а когда говорит всерьез.

— Твоему предшественнику и тридцати не было, — сказала она на всякий случай. — Впрочем, ему было далеко до Тебя.

— Вот именно, — заметил Он, — и Я про то же… Мне должно быть далеко до профессора Боровского.

— Я не хочу Боровского… хочу Тебя…

— Ты уверена? Хорошо подумай! восемьдесят лет, находка даже для частичного геронтофила…

— Хочу Тебя!

— Не ори. Слух все еще функционирует.

— Хочу Тебя, — шепнула она одними губами.

— Что ж… раз так… бери, пока дают…

Зелень… Солнце…

Шоссе… Анальгетики…

В день накануне Госпожа сказала:

— Мариночка… Ты не останешься у нас ночевать?

— Вы думаете…

— Это последний раз, — сказала Госпожа.

Марина погладила Госпожу по плечу.

— Анна Сергеевна… Может быть, еще рано так… Может быть, все обойдется…

— Нет, — покачала головой Госпожа. — На этот раз нет. — Она подняла на Марину страдальческий взгляд. — Что же делать, Мариночка? Я так боюсь…

— Конечно, — сказала Марина. — Я буду здесь.

— Спасибо, — еле слышно выдохнула Госпожа. — Ты можешь спать со мною… или я могу постелить тебе у Него…

— Как это — спать? — удивилась Марина. — Я должна сидеть с Ним, а не спать… Я не сплю на дежурстве.

— Да… конечно, конечно…

И она сидела. Про дежурство она ввернула только так, по привычке, для красного словца — для нее это было не дежурство, а прощальная церемония.

Под утро Он пришел в Себя, зашевелился и сказал: