– Мне нужно заниматься, – сказал он у ее крыльца.

Кое-как он сдал Варю на руки Проклу и откланялся, удостоившись напоследок ее поцелуя в щеку. Девушка довольно быстро отошла от потрясения и вновь улыбалась, причем так загадочно, что у Максима немного потеплело внутри. Он догадался, что переместился вверх в ее внутреннем табеле. Однако сам он чувствовал себя не слишком хорошо: побоище в синематографе снова и снова прокручивалось перед ним – перекошенные физиономии гвардейцев, несостоявшихся покупателей, аукционеров… И каждый что-то получил в “награду”, будь то кровь на штыке или безделушка за пазухой. Кому-то досталось переживание от бегства, кому-то – освобождение и Смерть.

Когда Максим ехал, а потом летел в столицу, он думал, что все здесь будет больше, прекраснее, чем в его полярном городке. Да, улиц тут действительно не десять, а сто. Домов, соответственно, тоже раз в десять больше, как и лавок, мобилей, купцов и чиновников. И если для Ориена, как видел студент, отправка новобранцев стала радостным событием и наверняка обсуждалась не один день, то здесь колонны солдат, уходящие на восток, превратились в досадную помеху, мешающую развлечениям толпы.

Он шел улицами Навии, умышленно стараясь выбирать наименее оживленные переулки, и повсюду натыкался на компании молодежи. Это были ребята и девчонки одного с ним возраста – может быть, они служили мелкими чиновниками в многочисленных ведомствах и департаментах. И ни в одном слове, что доносились до него от этих шумных компаний, никто из них не касался войны с Дольменом, как будто это не их страна противостояла полчищам врагов на своих восточных границах.

Обратив наконец внимание на окружающие дома, Максим догадался, что вышел на Роландскую улицу, к самому Храму Смерти. Тот занимал порядочно места, но при этом словно прятался между скучными производственными строениями, копчеными и дымящими. Он был бы незаметным, если бы не типичная для культовых зданий архитектура. Стены почти не отражали свет, словно впитывая его в себя – черные, скругленные, растущие из самых глубин земли. Как будто вся причудливая, многогранная конструкция, которую они образовали, пыталась поглотить собой небо, залив желтый свет Солнца в беспросветные шахты и катакомбы, иссекшие почву под Храмом. Откуда-то со двора вверх поднимался черный, смоляной дым, долго не разгоняемый ветром – в Храмовых печах жгли освобожденных.

Сегодня двери были открыты для свободного посещения, и в свежем снегу к ним вилась протоптанная тропинка. Судя по ее ширине, с утра в Храме побывало множество людей. Ноги Максима, повинуясь неясному импульсу из сердца, подвели его к массивным дверям.

Он вошел, и словно далекое ориенское детство, когда он с матерью и Софией приходил в Храм, пробудилось в нем. Но ненадолго – глаза привыкли к полумраку, и он увидел, как намного более величественно убранство столичного храма по сравнению с бедной начинкой его провинциального “собрата”. Сверху лилась негромкая, спокойная музыка – где-то там, под крышей, пел детский хор.

– Подойди ко мне, брат, – услышал Максим вкрадчивый голос. В центре огромного, зачерненного по краям пространства стоял плотный человек в длиннополом темном одеянии. Высокий каменный постамент – алтарь, с четырех сторон окруженный ярко освещенный керосиновыми рожками, – разделял служителя и любого человека, вошедшего в Храм. Максим приблизился, глядя на длинный кинжал, лежавший на краю алтаря, рядом с углублением. В нем плескалась багровая, вязкая жидкость. – Ты болен?

– Я здоров, сударь, – хрипло проговорил Максим, вытягивая руки ладонями вниз.

– Тебя терзает душевная боль, – уточнил служитель уверенно. – Иначе зачем ты пришел бы в Храм? Ты еще слишком молод для освобождения, ты еще можешь принести пользу Селавику.

“Ты, ты…” – эхом прокрутилось в голове студента.

– Я не хочу освобождения, я не готов к Смерти, – подтвердил он, принимая ритуал.

– Отдай мне свою боль, – мягко попросил человек в черном. Откинув капюшон, он обнажил голую, лишенную единого волоска голову. Максим шагнул вперед, уперся коленями в алтарь и вытянул раненую руку вперед, так что она нависла над каменной плоскостью. Свежие пятна крови покрывали блестящий, отполированный тысячами спин камень, темные, полузасохшие дорожки ее тянулись к купели.

Смоченное в крови лезвие кинжала коснулось Максимовой раны. Как будто на нее лег кусочек льда, и саднящая боль растворилась, ушла через рукоятку к служителю, исказив пониманием его широкое, тяжелое лицо.

– Теперь иди и исполни свой долг, – сказал он. – Помоги своей женщине, подари ей детей.

– Моя женщина далеко… Я не знаю, нужен ли ей.

– Все, чей муж сражается или уже отдал жизнь за короля и страну – твои, – возразил служитель, кладя кинжал на место. – Открой глаза, и увидишь.

Максим о многом хотел бы спросить этого человека, но не знал правильных слов. Он читал “Сказание о Смерти”, многое из него помнил наизусть и понимал, почему женщины должны непрерывно рожать, а все достигшие определенного возраста – мечтать о Смерти как об освобождении. Может быть, он просто еще слишком молод и не понимает, почему о погибших по случайности и убитых не следует печалиться? Ведь “прошедшие сквозь Тьму приближаются к звездам, греясь в их тепле и свете, а самые достойные сами становятся звездами, заступая на небесную вахту взамен тех, кому посчастливилось молниями упасть на землю. Любимцы матушки Смерти, закутанной в плащ Тьмы, лежат они на нем словно искорки, расцвечивая мрак мироздания”. И для тридцатилетнего старика, друзья и жены которого давно подают ему знаки с ночного неба, роясь вокруг звезд – отчего они мерцают, услаждая взгляд человека – его главная дорога лежит в Храм. Если за долгие годы ему так и не повезло, и Смерть не подарила ему себя в бою или схватке.