Прокл провел его на второй этаж особняка Мануиловых на Архелаевой улице, и Максим едва не ослеп от небывалого количества газовых или даже керосиновых рожков.

– Что, глаза разбежались? – насмешливо поинтересовался у него Акакий. С видом завсегдатая он опирался локтем о клавесин, что невиданной конструкцией замер напротив камина, между двух высоких окон. Косой луч закатного солнца живописно освещал и студента, и макушку темноволосой девушки лет четырнадцати, перебиравшей пальцами клавиши. На ней красовалось темно-синее шелковое платье, прямое и свободное, оно широкими складками спадало к сафьяновым туфелькам. На тонкой шее девушки имелась витая золотая цепочка. Акакий вырядился немного проще – в черно-серую полосатую рубашку, черные же брюки и лакированные туфли.

Да, Максим рядом с ними выглядел унылым провинциалом.

Доктор небесной механики представил его пяти-шести гостям, которых студент совершенно не запомнил, а также хозяйкам – Вассе и ее младшей сестре Варваре. Это она играла на клавесине.

Обстановка у Мануиловых слишком отличалась от привычной Максиму. Помимо музыкального инструмента, он оторопело натыкался взглядом то на расшитые золотыми узорами портьеры, то на колоссальное трюмо с целым зеркалом, а то и на удивительную картину, висевшую над пышным мраморным камином. Она изображала неправдоподобно богатый набор разных, явно пищевых товаров, никогда не продававшихся в Ориене.

Варваре оказалась живой и общительной девушкой – сказав Максиму пару ободряющих слов, она тотчас забыла о молодом студенте из провинции и включилась в беседу с Акакием о пустяках. Смысл ее оставался для Максима неясен, как ни старался он понять, о чем ведется речь.

– Господин Рустиков, так что там со звездами?

Оказывается, профессор уже второй раз обратился к гостю с вопросом, и в результате все присутствующие уставились на Максима с подозрением – глухой, что ли? Подали чай с сухариками, и растерявшийся студент механически подхватил одну из чашек.

– А что с ними не так?

– Молодец, сударь, – похвалила его дородная Васса, – глупости спрашиваешь, Киприан. Хоть дома о своей механике не рассуждай.

– Небесной механике, Вассочка. Небесной! А я как раз и не о ней говорю, потому что молодой человек сегодня на моей лекции высказал любопытную мысль. Может быть, Максим, вам как ее автору лучше будет повторить эту странную идею своими словами?

Мануилов ловко извлек папиросную пачку и спичечный коробок, но поджечь курево не успел – баронесса так свирепо шикнула на мужа, что тот поспешно спрятал все, что вынул, обратно.

– Собственно, я случайно пришел к ней, – пробормотал Максим. – К тому же никакой особенной идеи в моих словах не было. Я подумал, что многое в жизни происходит как бы по формулам, по математике или механике. А Храм Смерти и все его служители совсем не обращают на такие вещи внимания, они “работают” с… душой, что ли. Не считая тех случаев, когда жгут на улицах трупы, конечно. – Максим, начавший с трудом, постепенно освоился и стал рассуждать без особенного смущения, уставившись в огонь и словно сквозь него, в бесконечность. Его речь никто не прерывал. – В Храмовых трудах и особенно в “Сказании” говорится, что возвышенно можно трактовать только человека и его жизненный путь, потому что он начинается на земле, а заканчивается в бесконечной Тьме, под крылом матушки Смерти. Вот из-за Смерти-то так и считается – мол, она и есть высший аккорд человеческого бытия, а все остальное только прелюдия, или даже настройка инструмента-тела. А мир как будто неподвижен, он создан навсегда и неизменен, а значит, и говорить о нем стихами бесполезно, потому что получится неправда. Или я неправильно все понимаю? Но ведь поэзия может говорить не только о Смерти, но и о других вещах. Вот, например, один человек написал так:

Может быть, это плохие стихи, я в них не разбираюсь. Но ведь они все равно никому не нужны! Я видел в скриптории книжку, ее никогда не читал ни один студент… Непонятно, как ее вообще напечатали? Я понимаю, что это не самые удачные слова: как, например, можно залезть под хвост дерева и увидеть оттуда звезды? И откуда у ели хвост, если ветки торчат в разные стороны, это же не песец? Но таким же способом можно написать о цветах, камнях, реках и даже сусликах, и будет правда. Другая, совсем не математическая!

Максим понял, что его занесло, и остановился, с трудом оторвав взгляд от огня и обратив его на профессора. Тот с улыбкой вертел в руках пустую чашку, и по всему было видно, что речь недоучившегося студента его не убеждает. Остальные гости также вежливо молчали, Акакий же откровенно ухмылялся, воззрившись на Максима словно на сумасшедшего.

– В общем, все это ерунда, – добавил гость и отхлебнул остывший чай.

– Это не ерунда, а ересь, – вдруг сердито сказала Варвара. – Что же это такое: “когда-то кипели, вздымались”?…

– Бурлили…

– Да хоть плясали. С чего это ваш поэт взял, что в далеком прошлом такое могло происходить? Где об этом написано? Интересно, он читал “Сказание о Смерти”? Там ясно показано, как все было на самом деле. И разве можно обзывать сестер Солнца его же именем? Кто это написал?

– Я не помню, – ошеломленно проговорил Максим.

Действительно, как его могла настолько ослепить неказистая конструкция из слов, по сути лишенная смысла? Да нет же, разве ненаучное познание мира в чем-то ущербнее математического? И разве забытый поэт не пережил в ту минуту, когда записывал свои стихи, высшее озарение, может быть даже навеянное дыханием самой Смерти? Ведь иначе и марать ими бумагу не стоило, это не прозаический текст о приключениях какого-нибудь ловкого и удачливого проходимца. И тем более не трактат о землеустройстве.