Вынимает из сапога сто пятьдесят.

— У меня больше нет.

Голос хриплый. Протягивает мне деньги. Деньги, которые она заработала, раздвигая губы или ноги. Утренний сеанс. Первый клиент.

— У меня больше нет.

Какой-нибудь тип по пути на работу заехал на Скельбэкгаде. Это не оттого, что у них нет вариантов, у этих парней. Не потому, что на другое денег нет. Им нравится! Потасканные, попользованные девки, делай с ними все, что душе угодно. Пихай им член в глотку, пока не начнут задыхаться. Если заплатишь достаточно, можешь даже прижечь прикуривателем.

— Этого недостаточно, — говорю я ей. — Полтинника не хватает. А товар — высший сорт.

— Я тебе отсосу. Я тебе отсосу, я это хорошо делаю. Очень хорошо. Ты быстро кончишь. Можешь в меня пальцы совать.

Она на коленях, хватает меня за бедра. Пытается расстегнуть ремень. Не оставляет мне времени на отказ. Если она сунет член в рот, можно считать, сделка состоялась. Приходится довольно грубо взять ее за руки, чтобы освободиться. А она все пытается залезть мне в штаны, плевать на то, что асфальт творит с коленками. Я беру из ее руки деньги, швыряю пакетик. Он летит под мусорный бак. Когда я ухожу, она, лежа на земле, пытается выковырять его оттуда. Короткая юбка задралась до талии. Я вижу ее голую промежность с темными курчавыми волосами.

Начало второго, а у меня остался всего один пакетик. Можно и домой. В кармане — больше тысячи. Но я хочу продать последний пакетик. Может, завтра устрою выходной, а потом — снова за работу. Один пакетик. Стою на углу у церкви, медленно закуриваю, чтобы успели заметить.

— Кайф есть? Говорят, ты продаешь.

Я поворачиваюсь. Он не джанки. Но пивной животик великоват, а татуировки на шее слишком агрессивны для полицейского. Может, он ищет коку.

— У меня белый.

— Хорошо.

Он идет за мной. Наверное, девушка на игле, бывает. Дурочка-наркоманка, которую можно поколачивать, которая никуда не денется, пока большой сильный мужчина приносит то, что ей нужно. Я иду в тот же двор. Это не слишком мудро, надо было пойти в другое место. Но счастье так близко, и у меня всего один пакетик. И домой. Сколько всего получится? 1350. И еще только час дня.

Я медленно курю. Я — чудовище под кроватью. Я тот, у кого есть.

— Двести.

Он копается в кармане своей куртки, вынимает купюру в пятьсот крон.

— Сдача есть?

Достаю из кармана сдачу, вместе со сдачей выпадают две смятые купюры, которые мне дал первый джанки. Наклоняюсь за ними. А когда выпрямляюсь, понимаю, что это случилось. Его лицо. Глаза. У него появилась идея.

— Мне нужны твои деньги, давай джанк и деньги.

Он берет из моей руки смятые купюры. Прижимает меня к мусорному баку, а сам роется во внутреннем кармане, забирает все. Теперь он улыбается. Рот до ушей, здорово придумал. У меня нет ни единого шанса. Он в два раза больше.

Уходя со двора, он свистит. Свистит, блин. Идет так спокойно. Беру пустую бутылку, стоящую у мусорного бака. Попадаю ему по голове, сбоку, бутылка разбивается. Он едва не падает, но быстро восстанавливает равновесие.

Я на земле, он пинает меня ногами. Кровь течет у него по виску, а он бьет и бьет. Я съежился, пытаюсь прикрыть голову. Долго бьет.

Мы и раньше воровали. Каждый сам по себе. Привычка. Демонстрировали друг другу добычу, но никогда не делились. Мы же детдомовские, такие вот дела. Мы крали диски, футболки, конфеты, кучу конфет. Все, до чего могли добраться. Пакеты для пылесосов, жидкость для чистки протезов, крем для обуви. Вывески, лампочки из холодильных камер, порошок для чистки серебра. Сырорезки. Сунуть под футболку и дуть из магазина. Воровали все, что не было прибито. Воровали, потому что это было весело и потому что у нас ничего не было.

После рождения маленького мы стали воровать вместе.

Теперь мы воровали не ради себя, не только ради себя. Мы воровали ради него, для него. Чистое чувство. Теперь мы с гордостью могли наполнять карманы и набивать футболки. Это для брата.

Мы медленно шли вдоль полок. В руке — бумажка, список покупок, которым снабдили нас мама и папа. Приличная одежда. Лицо умыто. Пульс растет. Один из нас стоял в конце ряда, спрятав за спиной руку: один палец — зеленый, два — желтый, ждать.

Мы крали молочную смесь, кукурузную кашу, соски и бутылочки. Самое трудное было — красть подгузники. Настоящее искусство. Их мы крали в небольших магазинах. В супермаркетах это невозможно. В маленьких магазинах мы устраивали ограбление. Спланированное, подготовленное. Один из нас, обычно Ник, он был шире в плечах и вида уголовного, ронял банку с вареньем или бутылку кетчупа, что-нибудь шумное и бьющееся, оставляющее пятна, пачкающее. И пока продавец шел к месту аварии с полотенцем, мокрой тряпкой, я сваливал с подгузниками.

Дома у нас были споры типа: ты посмотри на упаковку, блин, это ж только с четырех месяцев. Черт тебя подери, да смотри же, что берешь. А где конфеты, пиво, вино?

Сменив братику подгузник, дав ему немного смеси, подождав, пока он срыгнет, и докормив, мы усаживались во дворе. Вино мы меняли на сигареты у алкоголиков на лавочке. Сигареты было практически нереально спереть. Мы курили, пили газировку, пиво, если удалось стащить. Мне вкус не нравился. Ник смеялся: пей давай! Мы делили сигареты. Замечали, как на нас смотрят проходящие мимо взрослые. Мы стали вроде цыганят, с такими не разговаривают.