О Майке особо нечего было писать. Его имя не названо ни в одной из вырезок. В первой заметке рассказывается о наркомане, скончавшемся в туалете на Центральном вокзале в канун Рождества. Или в любой другой вечер, об этом ничего не написано. Такая коротенькая новость в колонке на третьей странице местной газеты. Попытка ограбления винного магазина и т. д., и т. п. Наркоман умер от передозировки и т. д., и т. п. Другая заметка похожа на первую, но деталей больше. Здесь написано, что, когда его нашли, у него с собой был пакет с покупками: смородиновое желе, пол-литра сливок и пакет с кофе. В статье случай с Майком приводится как пример того, что человека можно было спасти, если бы на территории района были оборудованы специальные помещения для наркоманов. Здесь его имя тоже не упоминается.

Я складываю вырезки и сую их обратно в банку, из прихожей видно мать Майка, она спит, сидя на диване в гостиной, голова склонилась набок, медленно, сипло дышит. По телику, отбрасывая на ее лицо красные и синие блики, идет викторина. Как можно тише, чтобы не разбудить ее, я закрываю за собой дверь.

Мама вернулась домой. Отперла замок, дверь бабахнула о стену. Звук каблуков из прихожей. Упала, поднялась. Захлопнула дверь. Мама ходит из комнаты в комнату, не видит нас, что-то ищет. У мамы на лице засохшая кровь, на декольтированной груди — корочки. Дышит ртом, видны сколотые передние зубы. В гостиную — прислонилась к стене — на кухню. Шкафы открываются, тарелки бьются. Снова в гостиную. Где она? — первые ее слова. Ответа не ждет. Идет в нашу комнату. Слышим, как открывается комод, как летит на пол одежда.

Она имела в виду бутылку вермута. Мы оба это знали.

Снова идет к нам.

У меня была бутылка. У меня были сигареты.

Мы молча на нее смотрели.

У меня была бутылка, кричала она. Маленький в коляске в прихожей заплакал.

У меня была бутылка.

У меня была бутылка.

Мы смотрели на нее. Молча.

Она кричала, брызжа слюной. Смела грязные тарелки со стола, разбила о стену стакан.

Моя бутылка.

Мне нужна моя бутылка.

Мне нужна моя бутылка.

Она дала Нику пощечину. Он смотрел на нее. Здоровый красный след на щеке.

В детском доме мы выучили: никогда не признавайся. Никогда. Взрослые будут говорить: если ты сам признаешься, ничего не будет. Или: мы оставим дверь открытой, тот, кто взял деньги, ключи, диск, сможет положить их на стол. И мы не будем к этому возвращаться. Не позволяй им себя соблазнить. Никогда не говори с ними. А если они скажут: жаль, но придется наказать всех, только потому что кто-то… держи рот на замке, смотри прямо. Не верь им. Если ты скажешь: да, это я, я разбил окно. И если они сдержат слово, ничего тебе не сделают. Будь уверен, в следующий раз, когда будет разбито окно, они придут за тобой. Молчи. Всегда молчи.

Теперь она орала. Слова кончились. Остались высокие звуки. Стояла и топала ногами, как ребенок.

Конечно, мы знали, где бутылка, мы из нее пили всю неделю. Засыпали с ее помощью, если малыш слишком сильно плакал и подушка на голове не помогала. Там еще осталось. Может, и сигаретка осталась, может, даже две. Но они ей больше не принадлежали.

Героин есть героин. Люди, пережившие войну, не выкидывают хлеб, а героин есть героин. А там было по крайней мере полторы дозы. Хорошего качества. Полторы дозы, которых мне может не хватить. Так и вижу, как я ползаю по полу в поисках кусочков ваты, из которых можно хоть что-то добыть, красные глаза, руки дрожат, денег нет, героина нет. В горле пересохло. И это совсем недавно. Может, теперь у меня и полна коробочка, но героин есть героин.

В автобусе я размышляю, стоит ли начать с соболезнований или прямо потребовать конверт. Сказать: ему это не понадобится. Или: по-моему, я кое-что забыл в прошлый раз. Я по-прежнему человек, мне ее жаль, но она столько лет прожила с наркоманом, что должна знать, как обстоят дела, что героин есть героин, доза есть доза. Майка едят черви, но сейчас я думаю о моей дозе, лежащей на ее столике.

Она открывает дверь: в махровом халате, но волосы сухие. Смотрит на меня. Оглядывается, смотрит вниз.

— Зайдешь?

Я снова сижу в кресле. Если бы я подошел к джинсам, так и висящим на спинке дивана, я бы снял с них слой пыли. Если бы я пошел в ванную, то нашел бы его бритву, его канюли, его засохшую зубную щетку.

Шарлотта предлагает мне кофе, я отказываюсь.

Она садится на диван, халат распахивается, я практически полностью вижу одну грудь. Она даже не пытается прикрыться. Странная картина: грустные глаза, темные, как будто ей только что сообщили о смерти Майка, и провоцирующая поза.

— Мне очень жаль, что Майк…

— Да… Я так и подумала, что ты из-за этого пришел. Кто?..

— Его мать.

Она кивает.

Здесь мне трудно быть крутым пацаном, которого я представлял себе в автобусе. Я столько раз сидел за этим столом, пил кофе с Майком, говорил о знакомых, о музыке, а Шарлотта ходила, ей всегда было трудно усидеть на месте, поливала цветы, делала кофе, спрашивала, не хочу ли я с ними поужинать, и, если я соглашался, начинала возиться на кухне. Мы смеялись: ну прямо пятидесятые года — мужчины в гостиной, женщина на кухне. Думали: надо нам как-нибудь усадить ее на стул, дать книжку в руки и приготовить обед из трех-четырех блюд специально для нее.