Ну как тебе красная краска? Как зеленая или хуже?

И мы смеялись. Громко смеялись. Смеялись, пока снова не начинала играть пластинка.

Я сказал Нику: может, он болен? Ник был голубоватым силуэтом. До дивана были сотни километров. Удивительно, как это он меня слышит.

Он сказал: давай посмотрим. Если через час все еще будет плакать. Когда Элвис снова споет «Wooden Heart».

Когда он пропоет куплет на немецком. Тогда посмотрим.

Если все еще будет плакать, найдем мать. Придется найти. Если она не в «Обезьяне» и не в «Медведе», то наверняка в «Клоуне». Если только не лежит на спине. Как гоночный автомобиль, на котором меняют колеса.

На пит-стопе.

Через час?

Да, и мы ее найдем.

Наутро мы проснулись на полу в гостиной. «Писанг Амбон» кончился, краска в пакетах высохла. Когда мы заглянули в коляску к братику, он больше не плакал.

Больше не плакал.

Три недели. Столько времени нужно. Три недели, и ты привыкаешь.

Три недели.

Утром я сидел в гостиничном ресторане, набивал рот шоризо. Ранним утром, и я успевал выпить еще один эспрессо до встречи с Карстеном и Джимми.

Три недели.

Когда кто-то говорит: дела, бизнес, — думаешь, они имеют в виду холодность, жестокость, деньги прежде всего.

Но теперь я понимаю.

Это бизнес. Я сижу по вечерам с бумажкой и ручкой, считаю оборот, считаю, сколько у меня осталось, насколько разбавить, сколько выручу за грамм, разбавленный и чистый.

Я сижу по вечерам и горбачусь, мастеря упаковку за упаковкой.

Три недели, и ты привыкаешь.

Карстен ждет на скамейке перед Глиптотекой. Так мы договорились. Карстен старше меня на десять лет, сидит на героине с четырнадцати.

Даю ему двенадцать упаковок. Я положил их в коробку из-под компакт-диска «Три тенора в Лейпциге».

Карстен сует коробку во внутренний карман. Угощаю его сигаретой, курим. Два старых друга, любителя оперы, на лавочке перед Глиптотекой. Он сухо кашляет, прикрывшись рукой. Затем говорит:

— У меня есть друг, так? Хеннинг.

— Ну?

— Он нормальный парень, давно его знаю, лет шесть-семь или что-то вроде того.

— Так.

— И когда я ему рассказал, что работаю на тебя, он жутко заинтересовался.

— Он надежный?

— Я давно его знаю…

— Приходи с ним в двенадцать.

Карстен поднимает большой палец и встает, направляясь к Истедгаде. К церкви, к шлюхам.

Через десять минут я встречаюсь с Джимми. На Старой площади, у фонтана. И ему я даю коробку от диска. Он в хорошем настроении. Говорит, познакомился с новой девушкой. В баре работает, у нее большая толстая задница. Огромная задница. И она готовит. Джимми смеется. Я спрашиваю, не знает ли он Хеннинга, друга Карстена? Он качает головой.

Я покупаю две рубашки. Магазин только открылся, продавец стоит у кассы, засовывает диск в магнитофон с таким видом, словно сейчас свалится и уснет. Потом еду домой, готовлю новую порцию. Надо успеть до двенадцати. Я всегда с трудом успеваю на автобусе. Но тощий парень, ловящий такси, слишком сильно смахивает на наркодилера.

Карстен ждет на скамейке. Отдает мне конверт, тот топорщится от купюр.

Спрашивает, не передумал ли я насчет Хеннинга. Киваю. Обходим Глиптотеку, Хеннинг стоит, потирая красные руки. Моих лет, грязная замшевая куртка, впалые щеки. Когда Карстен о нем рассказал, я подумал: как в плохом кино. Я подумал: стукач, диктофон в сапоге. Но парень, стоящий напротив, — настоящий джанки.

Задувы и признаки гепатита.

— Карстен говорит, ты хочешь раскидывать?

— Спрашиваешь, конечно хочу.

— Карстен говорит, тебе можно верить.

— Можно.

— Надеюсь, Карстен прав.

Протягиваю им по диску.

«Три тенора в Лейпциге».

«Три тенора в Мюнхене, Рождественский концерт».

Последний достается Хеннингу.

— Увидимся на этом месте ровно в три. Не без четверти и не четверть четвертого.

Снова встречаюсь с Джимми, на этот раз в парке Орстед. Снова обмениваемся дисками. Он говорит, что поспрашивал о Хеннинге, не знает ли кто. Знают. И говорят разное. Одни — что он нормальный пацан. Другие — что на него нельзя полагаться.

— Жульничает?

— Люди скажут все, что угодно, лишь бы самим получить работу. Такова жизнь. Испытай его.

Мы в задумчивости стоим, глядя на уток, затем расходимся.

Захожу в утренний магазин, обмениваю брюки и покупаю черную рубашку. Черная рубашка всегда пригодится. На выходе я думаю, что нелишнее теперь и утюг купить. Иду в кино, фильм о летчике-истребителе, который сбил самолет своего лучшего друга, из-за того что его ослепило солнце.

Мы с Карстеном снова на скамейке у Глиптотеки. В десять минут четвертого Хеннинга все еще нет. Когда Карстен нервничает, он зевает, дергает мочку уха, чешет руку. Он поручился за парня и теперь нервничает. Давай прогуляемся, предлагаю я.