— А я? Что получу я?

— Повторюсь. Вы их продаете. За деньги. И у вас будет время, чтобы их потратить.

— Ну, вы и суки, — почти прошептал я, обдумывая аргументацию отказа.

Обдумывание давалось с трудом. Это нервировало. Снаружи я продолжал оставаться умильно спокойным и совершенно адекватным, но вот внутри… Форма не поспевала за содержанием, да и содержание было весьма сомнительного качества. Например, своими словами я ни в коей мере не хотел обидеть присутствующих дам. При всей условности их женских начал, такая мысль и в голову не могла прийти. Это было высказывание о жизни и о себе.

Еще я подумал, что если откажусь, меня могут провернуть в мясорубку офисной столовки и спустить в унитаз. Или понаделают из меня котлеток для бодрого коллектива компании, чтобы у них начальник встал комом в горле. Прессе же скажут так, мол, и так, Вася в здании был, но скоропостижно вышел в неизвестном направлении.

Бороться. Бороться. Бороться. Бороться…

На помощь, предки! Великие прародители!

— Вы же убиваете компанию. Убьете Шоу, погубите проект инновационной России. — В моем исполнении это звучало откровенно слабо. Перед глазами стояло видение Шуры на больничной койке и роботоподобного Директора. Они же не отнять хотят, а купить.

— Вот и продайте, если она вам так дорога, — подал голос «гость» Иванов. — Наша компания за ценой не постоит.

Елена Анатольевна еще раз пошевелила челюстью. А Сухарь состроила необычайно кислую рожу, вероятно, показывая насколько трудно далось ей решение о цене, за которой не будут стоять. Впрочем, более всего меня заинтересовало поведение Иванова. Своей словесной активностью и демонстративным поглядыванием на часы он развеял образ незаметной посредственности, которого старательно придерживался на собрании. И еще мне понравилось, как этот ранее совершенно неизвестный обладатель хорошего делового костюма просто и без затей причислил себя к руководящему составу крупнейшей российской компании. Да что там причислил. Он ясно дал понять, кто здесь главный. Он сказал: «наша компания».

— А дети? Я не могу оставить своих без куска хлеба. — Господи, кого «своих»? У меня только один!

— Без тебя как-нибудь, — очень спокойно произнесла моя «бывшая». — Обойдемся.

Она сидела под сине-голубой агиткой, на которой бровастый мужик, похожий на улыбающегося Деда Мороза рекламировал курятину под маркой «Наш Дом — Россия». При чем здесь Дом? Дом 2, 3, 4, 5…?

Женщина, жена, бывшая жена, мать одиночка, хранительница очага, блюстительница дома. Синий костюм Лены гармонировал с небесно-куриным плакатом. Сама она, правда, предпочитала рыбную кухню Японии.

— Так вы продаете? — уточнил Иванов, во время беседы не сводивший с меня изучающих глаз.

Первый раз в жизни я ощутил себя экспонатом, место которого на полке или на музейной стене. Вася Чапаев — реликтовая секвойя в дендрарии, коллекционная букашка из мезозоя в янтарном камушке, уродец заспиртованный в пятилитровой банке. Кунсткамера.

Бороться. Бороться. Бороться. Бороться…

Тамтамы звучали исчезающе тихо. Неслышно. Для своих.

— Конечно, продам.

Предки отвернулись от меня.

«Гость» понимающе моргнул и пододвинул ко мне бумаги.

Мне нечего терять.

Я раб.

Я большое теплое солнце.

Я червь.

Я солнце и мне хорошо.

Я Бог…

После того как в Индии мне показали позолоченное изваяние Будды с лицом умственно неполноценного и полузакрытыми глазами человека под кайфом, я подумал, что на такое количество золота он мог бы купить ширялова на всю недолгую жизнь наркомана. Легко ему уходить в нирвану после того как у него были сотни наложниц, несчетное количество комнат во дворце и сознание того, что он владеет половиной вселенной. Он же был настолько ограничен, что думал об Индии, как о центре всего цивилизованного мира. Как, наверное, это приятно. Центр вселенной…

Я Будда. На хуй всех предков.

— Удешевление Шоу!

Я достиг просветления. Один обойдусь.

— Российская экономика растет больше чем на 12 % в год.

Я познал мир и себя. Кругом предатели и завистники.

— Но не всякий рост полезен!

Я знаю, что нужно мне и миру. Мы с ними разной крови.

— Удешевление Шоу! Оно нам очень пригодиться, особенно, после того как пузырь перегретой экономики, лопнет и начнется стагнация.

Ступеньки неспешно спускались все ниже и ниже. Таня шептала монотонные мантры про спокойствие, выдержанность, будущее, а сама больно вцепилась мне в руку. Ее по-французски белые краешки ногтей впивались в мою ладонь, царапая кожу. Боли не было. Боль осталась в прошлой жизни.

— Наш рост будет еще лучше, когда ему будет соответствовать падение расходов. Важно создать предпосылки роста не количественного, а качественного, то есть роста производительности, основанной на переходе к новым технологиям.

В этой жизни были гармония света, модерновый дизайн, медный блеск, ступени эскалатора и голос нашего, но уже не моего, директора по развитию. Этот урод буквально несколько недель назад профукал конкурентам реформу судебной системы и шоу «Верховный суд». Истина не открылась ему. Он остался наверху и давал краткий брифинг для других таких же непросвещенных. Но меня это уже не касалось.