Стараясь не терять осторожность, группа выдвинулась к месту, где, по заверениям Борщевского, стояло несколько пригодных для ночлега кунгов, оставив за спиной мёртвые тела незнакомых им людей и тварей. Гусь всю дорогу хорохорился, рассказывая, что Бормоглота среди покойных в принципе оказаться не могло, потому что Бормоглота так просто не возьмёшь, и вообще, это такой матёрый сталкер, такой человечище... Дима слушал его трёп и понимал: на самом деле Гусю страшно, только вот истерика у него такая необычная. И ещё ему думалось, что гнездо с детёнышами кровососа скорее всего будет сниться ему по ночам.

Утром, после успешного и, что немаловажно, запланированного, ночлега в кунгах, Дима ошарашил всех остальных заявлением, что для них задачи на этот выход исчерпаны, а у него ещё есть некоторые дела, требующие завершения. Потому надлежит им выдвигаться обратно на Базу, руководствуясь всё тем же треком, но ни в коем случае не следовать за ним следом. Сказав это, он поднялся, и отправился обратно, в сторону злополучной объездной дороги.

Практика показала, что Дима слишком плохо знал эту троицу, с которой сталось догадаться, куда он решил направиться дальше. Останавливаться на полпути, равно как и мотаться туда-сюда, было не в их стиле, тем более, что со сгоревших бронетранспортёров разжиться ничем не удалось, и рюкзаки были пусты.

– Попутно артефактов каких наберём, чтобы пустыми не возвращаться, - авторитетно выдал Гусь, и их троица, ведомая лейтенантским треком, двинулась к Мёртвому городу.

Через некоторое время все трое признали, что места здесь странные. Выяснилось, что никому из троих ранее сюда забредать не доводилось, и это стало поводом для противоречащих друг другу радости и беспокойства. С одной стороны, перед каждым рисовались перспективы нахождения каких-либо ценных артефактов, но в то же время, случись что - спрятаться, возможно, будет негде.

Ближе к вечеру, уже на подходе к Вилёвску, под ногой Камаза что-то громыхнуло железом. Раскидав ногами песок, которым был присыпан источник звука, троица обнаружила старый канализационный люк. И не пришлось бы им в него лезть, кабы не показавшиеся на небе красные тона, которые можно было бы посчитать закатными, лейся они не с севера, а с запада. Выбросов на ближайшее время не прогнозировалось, но все признаки были налицо, и перепуганные сталкеры, развернувшись, резво припустили назад, надеясь, что пространство под люком окажется достаточно глубоким, и его хватит на троих. На троих хватило во всех смыслах, кроме глубины. Сказать, что им было плохо, означало не сказать ничего. По окончании Выброса, обколотая всем, что было в их аптечках, ошалевшая троица вывалилась из люка на поверхность, где их и обнаружил уже возвращавшийся из Мёртвого города Дима. Дело близилось к ночи, а все подходящие для ночлега варианты казались недосягаемыми.

– Вы кретины и дебилы. Вы даже не понимаете, куда сунули свои свиные рыла. А, пошло оно всё. Вставайте, идиоты. Потом, если эту ночь переживём, детям своим рассказывать будете, что в Мёртвом городе папкам однажды ночевать пришлось. И молитесь, чтобы не пришла ОНА.

– Кто она?
– раздалось со стороны столба.

– Снежная. Для вас - Белая, - голос Димы стал бесцветным.

Эту ночь, проведённую в одной из квартир какого-то трёхэтажного здания, вся троица запомнила надолго. Первым начал Гусь, потребовавший, чтобы Димон перестал прикидываться жмуром, поскольку ему, Гусю, дескать, от этого становится очень страшно и он уже готов навалить в штаны. Дима ответил ему очередной непристойностью, смысл которой заключался в том, что если он, Гусь, не может мимикрировать под обычное население этого места, то для начала нелишним было бы завалить хлебало и не шуметь. Гусь надулся, но всё же замолчал.

Несмотря на совершеннейшее отсутствие каких-либо звуков по другую сторону окна, ни один из них не рискнул подняться и выглянуть наружу, боясь увидеть что-то... что-то. Что конкретно, не знал никто, но в том, что это будет стоить им жизни, был уверен каждый. Стояла гнетущая тишина, не было даже шума ветра, которому в подобных местах полагалось гулять. Дима неподвижно сидел в углу, остальные, в полнейшем молчании, лежали у стен. Заснуть не получалось никому, да никто и не стремился. Казалось, что время в этом месте остановилось полностью, и утро не наступит никогда, потому что эта ночь будет вечной.

Под утро Дима, опять же пинками, разбудил выключившихся от нервного перенапряжения сталкеров и шёпотом поведал, что надлежит им всем валить отсюда по-тихому и как можно быстрее, потому что если она не пришла сегодня ночью, то наверняка придёт днём, и лучше бы в этом месте к тому времени не осталось даже их запаха. Дважды повторять не пришлось.

Дойти из этого места до Базы за один световой день было невозможно. В нарушение всех традиций и канонов, решили идти обратно тем же путём, каким шли сюда. По дороге к кунгам каждый давал себе обещание, что если вечер следующего дня они встретят в столовке на Базе целыми и невредимыми, то его-то уж ноги в этих гиблых местах точно впредь не будет. У кунгов на Кузю навалилась истерика, и он залопотал какой-то бред про призраков убитых кровососов и погибших сталкеров. Сказывался ли это Выброс, или же прошедшая ночь, разбираться никто не стал, тем более, что у самих нервы были на пределе, и даже Дима вроде бы подрастерял часть своего привычного с некоторых пор равнодушия в отношении происходящего вокруг него. Как только дверь кунга оказалась закупоренной, в ход пошли фляжки с попутными похвалами в адрес Витальича, не поскупившегося на градус.

Вечером следующего дня четвёрка уже колотила кулаками и ногами в ворота Базы. Когда калитка, впустив скитальцев внутрь, закрылась, Гусь упал на четвереньки и поцеловал мокрый от вечерней сырости асфальт. Встречавшие смотрели на него с удивлением и непониманием.

– Мужики, вы не представляете, где мы были, и что мы там видели, - с безумными глазами произнёс он вместо приветствия.
– Это такое... это вообще...

– Где Борщевский?
– бесцветным голосом поинтересовался Дима, не заметив в толпе встречающих своего начальника.