– У меня сейчас только молитва и пост, - заявила Карлсон срандителям.

– Ох, ах, как же это ты, доча? – заквокала вокруг ее поганая.

– Я теперь почти святая, мне совсем немного осталось до просветления.

И Карлсон еще долго так выебывалась перед погаными от того, что боялась признаться себе и срандителям, что просто оказалось слабо ей тусоваться в Рулон-холле.

Карлсон разрывалась между двумя крайностями: между мамкиной хуйней, которая прочно втемяшилась в ее тупую репу, и сильной тягой к знанию, к просветленному мудрецу Рулону. У Карлсона был очень сильный магнетический духовный центр. Благодаря ему она сразу же почувствовала ту огромную энергию, которую излучали глаза просветленного. Карлсону очень повезло, что в детстве на нее очень много орал ее отец- полковник, он орал так много, что у нее выработался сильный иммунитет к любым неудачам, даже появилась некоторая гибкость поведения, так несвойственная многим мамкиным дочкам и сыночкам.

Гибкость Карлсона была такой, что она проявлялась хитро и даже слишком. Весь день она валялась в постели, запершись в комнате, а под вечер или ночью, когда поганые ложились спать, она прокрадывалась в кухню и начинала пиздить продукты. Сначала она пыталась сделать так, чтобы пропажа продуктов не была заметной, но затем, войдя во вкус, не могла остановиться и сжирала все содержимое холодильника, затем аккуратно убирала все обертки, весь мусор с кухни и вновь запиралась в комнате, набрав продуктов еще и с собой. Погань деликатно делала вид, что каждый день холодильник не освобождается без ее участия. Погань жалела свое чадо, она специально с вечера закупала самые любимые продукты Карлсона и загружала ими холодильник. Чем же занималась Карлсон целый день? Она начиталась ебанутых книжек и решила по йоговски покончить с собой.

– Мое сердце останавливается! Мое сердце останавливается!- твердила и повторяла дура с завидным упорством. При этом она попивала газировку, соки и жрала сыр, хлеб, печенье, курицу гриль и торты. От неподвижности и переедания Карлсон заплыла жиром и еле шевелилась.

В одну из ночей погань, которой уже надоела игра в кошки-мышки, засела в засаде за холодильником. И вот, когда на часах пробил час ночи, в кухню ввалилась огромная туша. У погани волосы встали дыбом. Она не могла узнать в этом чудовище свою дочь, которую видела в состоянии щепочки, когда она вернулась из Рулон-холла.

Волосы у Карлсона были засаленные и растрепанные, она была похожа на ведьму: запавшие глаза, жадный взгляд, вместо одежды какие-то лохмотья. Тряся своим пузом, Карлсон воровато подбежала к холодильнику и начала там отождествлено копаться, трясясь от жадности.

– Дочка, что с тобой?- задала вопрос погань, глядя на своего выродка и вылезая из засады.

– А-а-а-а,- с диким криком ломанулась с кухни Карлсон. Хлопнув дверью, она вновь заперлась в своей келье, зажгла еще больше свечей и благовоний, порешив окончательно откинуться в махапаранирвану и даже не жрать больше.

– Черт, погань увидела меня, увидела, что я вовсе не святая, а наоборот обожравшаяся свинья.

Карлсону было очень стыдно от того, что кто-то увидел ее свинство. Она лежала на кровати и с еще большим остервенением повторяла:

– Мое сердце останавливается! Мое сердце останавливается!

Поганая в это время бесилась на кухне. Она подняла своего муженька.

– Что творится с нашей дочерью?- голосила она.- Совсем пропадает дитя! Что-то делать нужно!

– Пойдем к ней, - пробасил полковник, - по-моему, ей давно нужно ремня дать.

– Нет, ремня не надо, она же еще маленькая, - как всегда мамаша зашлась в праведном гневе, защищая своего выродка.

Поганые поперлись к двери комнаты, где обитало их ненаглядное чадо. Тыкнулись они в дверь, но дверь была накрепко закрыта. Карлсон в своем психозе, никак не желая общаться с предками, подперла дверь тяжеленным шифонером, предварительно закрыв на все защелки.

Разбесившийся полковник со всей дури начал толкать запертую дверь плечом. Его лицо перекосилось от натуги, он побагровел и ревел, как бык.

Карлсон со страху чуть не ебнулась с кровати. Она уже забыла о том, что хотела подохнуть до сроку, она уже забыла о том, что ее сердце останавливается. По всему было видно, что даже желание подохнуть у дуры было не целостным. Даже этого она не могла добиться в жизни. Представьте, какой смешной анекдот: « Она ничего не могла добиться в жизни, даже умереть.»

А приколов с Карлсоновским суицидом было очень много, а так как ебанутая была всегда очень творческой, ее суициды тоже были весьма разнообразны.

Так вот, вернемся к разъяренному свиноподобному полковнику и его дочке.

– Только бы не вошел, а то ведь прибьет на хуй,- тряслась мамкина дочь, боясь высунуться из-под одеяла. А если бы Карлсон хотела покончить с собой, то какая хуй ей разница была бы, прибьет ее папашка или нет.

Дверь была выбита, шкаф отодвинут, а родаки влетели в задымленную благовониями комнату.

Вся комната была обклеена портретами Рулона и всяких разных святых, иерархов и мессий, кругом безвкусно были приделаны всякие цветочки из бантиков. Комната напоминала склеп. Шторы были задернуты. Стоял спертый запах благовоний и спизженой жрачки. Долго еще дом сотрясался от криков разъяренного полковника и от воя Карлсона и ее ебанутой мамаши.