Тут Блядь, с презрением слушавшая всю эту хуйню мамкиной дочки, начала снимать платье, затем, кинув платье Карлсону, сказала:

– Скорей одевайся, Рулон ждет.

Блядь отличалась активностью и свободой, в то же время эта открытость и свобода позволяла ей почувствовать ту благодать, которая исходит от мудреца, и поэтому ей было важнее, чтобы Мудрецу было хорошо, а не свои амбиции.

И, конечно же, с таким настроем, с такой открытостью только Блядь смогла остаться с Рулоном и стать жрицей.

Блядь сделала себе импровизированный наряд из платков и ленточек, который, кстати, смотрелся лучше, чем платье на обиженной Карлосоне. На встрече с Рулоном, когда нужно было петь, танцевать и ярко проявляться, Карлсон все отсиживалась в сторонке, думая, куда я попала, вить ежели Рулон – это святой человек, то тогда почему все танцуют стриптиз, поют матерные песни и ругаются друг на друга, но я все равно буду хорошей девочкой, я все равно буду как монашка, я все равно спою возвышенную, сентиментальную песню. Так попы завнушали всех, кто слушает их бредни, они сказали, что духовность – енто только сентиментальность, духовный человек только поет дифирамбы Богу, только молится, сидит в пещере, а с сексуальной энергией, которая есть у каждого работать не научили.

И вот, вошел он – Богочеловек, излучая из своего сердца огромную любовь, благодать и радость.

Сердца всех учеников открылись для принятия великой мудрости и благодати, но стереотип духовного Учителя, который сложился в голове у Карлсона, не давал ей воспринимать истину в чистом виде, которую передавал чучикам Рулон без всяких догм и представлений.

– Что это за старикашка, - подумала Карлсон, глядя на великого мастера сталкинга – Рулона.

Селену, у которой ради практики практически не было макияжа, и ближайшего ученика Рулона Сантошу она приняла за прислугу. Жрицы долго и громко хохотали над тупой дурой, когда узнали о ее дебилизме.

Она ожидала, что он будет красивый, высокий, в Шаманском или языческом костюме, будет громогласно распевать мантру АУМ и благословлять своим перстом направо и налево. То, что она увидела, потрясло ее до глубины души. В комнату вошел сгорбленный старикан и заговорил со всеми старческим голосом.

– А вот и я!

– Вот мудрец, - радостно вторили ему самки.

– Ну, кто радуется? – спросил он.

На сцену выскочили жрицы, показывая веселые сценки.

Совсем потекла крыша у Карлсона, когда жрицы начали высмеивать Гуруна, изображая в сценках, как он тантрит всех баб без разбору. У Карлсона было множество иллюзий насчет того, что она единственная, кого тантрит Гурун и, ну, конечно, он еще тантрил Блядь и Леночку, ну энто токмо пока, а потом он ради нее изменится и станет другим, а вот Нищий Барин навсегда останется ей верен, они все врут, это только ее он будет тантрить. Так думала жадная дура, мечтая побыстрее заарканить Нищего Барина, привязать его цепями к своей мохнатой пизде и усесться с ним в семейке. Наплевать на волю другого человека, наплевать на то, что он проводник воли Бога на земле. «Ну и что, - думал проводник мамкиной хуйни на землю, - ради меня он должен бросить все, потому что мама мне так сказала, а мама всегда права».

После песни, которую пела Блядь, наконец, на сцену выползла Карлсон. Она вошла в состояние Монашки и начала петь всякую хуйню срывающимся голосом.

– О, мой Гуру, о мой Бог, - выла она срывающимся от волнения голосом.

Жрицы Рулона – ярко накрашенные и раскомплексованные, с трудом сдерживали смех. Дура продолжала свои завывания, не замечая, как глупо она выглядит, а в конце песни рухнула, изображая любовь и смирение, протягивая руки к Рулону. Внешне она изображала любовь к Богу, а внутри ее грыз один вопрос – как же оказаться наедине с Нищим Барином? И затем в первом же письме, которое она написала Рулону, она задала один единственный вопрос: а как мне поехать на семинары с Нищим Барином, и, конечно же, на такой вопрос она не получила ответа.

Встреча с Богочеловеком прошла, а у дурищи в душе будто коты посрали. Все оказалось совсем не так, как она представляла в своей тупой репе, с Нищим Барином в одной постели и в семейке она не оказалась, даже с Гуруном после ее дурости ей ездить не светило, а то, глядишь, распугает нахрен всех нормальных рулонитов, а предстояло ей посидеть в Рулон-холле, но не рядом с Мудрейшим, а в городе Мудограде, чоб просветлевать начать постепенно, так как крыша такой завнушенной овцы просто посыпется от забойных практик просветления, которые устраивает Рулон своим ученикам. В Мудограде она уже побыла пару дней перед встречей с Гуруном, старшей там была мужикоподобная грубая шварцнуха – Кочерга, которая страшно не понравилась Карлсону, избалованной своей мамашкой. Но шиза и тут настигла Карлсона.

– Я должна обрубить концы, я должна обрубить концы, я должна ехать домой, я должна попрощаться с родителями, я должна забрать документы из института, - твердила дура нелепые оправдания.

На самом же деле у нее просто не было четкой духовной цели, она была бессмысленна, так же как и ее срандители. В рулон - холле ее перестали хвалить, перестали давить на центр удовольствия, и енто было сделано намеренно. Начиналась реальная работа. Но Карлсон, вместо того, чтоб обрадоваться ентому, продолжала мечтать о принцах, дворцах и серенадах под окном. И енто в конце концов повлекло ее в мирскую трясину, чтобы завязнуть в ней навеки. Две недели она мурыжила Кочергу, просясь домой, но Кочерга никак не хотела отпускать несмышленую дурищу, жалея ее. Но мамкина хуйня оказалась сильнее, она ломанулась прочь из Рулон-холла с криками:

– Здесь просветляют!

***

Что толку в утренниках, в вечеринках?

Эх, погулять бы на своих поминках!

На кладбище такая благодать!..

Найти бы ящик, чтоб в него сыграть!

Владимир Резниченко.

Съебалась Карлсон с Рулон-холла и стала целыми днями жрать, спать и ебать себе мозги. Под покровом ночи она просочилась домой, прошмыгнула мимо родаков, оказалась в своей спальне, бросилась на кровать и завыла. Карлсон отказалась первое время разговаривать даже с родителями, сказала, что у нее особые практики, что ей нужно медитировать, что ее нельзя тревожить. Она лежала на кровати и рыдала, жалея, что съебалась с духовного пути, что променяла Гуру Рулона на пирожки. Ей было стремно появляться на глаза рулонитам.