«300. Господи, ну за что? – решила, наконец, «раскаяться» Подстилка. – Ну я же не виновата, я же во всем призналась, ну что же он не видит? Господи, ну почему я такая несчастная? 400. Господи, ну прости меня», - слезы самосожаления подступили к глазам. – «Нет, он не должен видеть как я плачу!» - идиотская мысль, взрощенная романами, как всегда помешала Подстилке. – «Чтобы он увидел мою перекошенную, заплаканную рожу? Нет, я ему не уступлю. 500», - воспринимала идиотка духовную практику, как поебень с принцем.

– И ты будешь приседать до тех пор, пока не признаешься, сука, или не подохнешь, потому что таким тварям, как ты не место здесь!!!! Дрянь! Гниль! Посмотри, как ты предаешь Бога! Как ты идешь по стопам своего папочки! Но я тебе не папочка, и я тебе не принц! Сука! Признавайся в своем дерьме или ты будешь голодать!!!! – все больше и больше бесился Мудя, глядя на надменную рожу дуры.

«600. Ну ладно, лучше я признаюсь, что с этого дурака возьмешь, а я уже устала приседать», - наконец-то запиздела хочь немножичко разумная часть. «Нихуя! – взбунтовалась мамашкина ересь.
– Никогда! Ни в чем! Не уступай! Принцу! Приседай! Пока! Не рухнешь! И ты заставишь! Его! Пожалеть! Тебя! Он поймет! Как он был несправедлив! Моя хорошая! Моя чистая деточка! Мы покажем ему! 700. А-а-а-а! Какая же я несчастна-а-ая. И он знает, что у меня больные колени и ему меня не жалко. Изверг, а-а-а-а-а», - несмотря на все крики Муди, ни одна духовная мысль так и не могла пробиться сквозь извращенческие мамкины мысли. Только-только зарождающиеся мысли раскаяния сразу забивались буферами – еще бы, ведь раскаяние несет смерть всему дерьму ложной личности, с ее обидами, жалостью, гордостью, вредностью, поебенью и рождает чистоту души, чего так боится ложная личность, и Подстилка приседала и приседала. Она раскраснелась, как рак, и уже еле держалась на ногах, но не могла, не могла заставить себя раскаяться, просто хотя бы сделать то, что нужно, чтобы избавиться от мучений. Ведь это так просто, скультивировать в себе нужное состояние, и гуляй вася! Но нет! Для ебанутого, пиздец как, ума – это было невыносимо: «900. Все, щас ебнусь. Блядь, сколько это будет продолжаться! Сука, заткнись ты!», - наконец-то разбесилась Подстилка на ум. – «Это из-за тебе, гондон вонючий, я сейчас гроблюсь. Тебе-то там круто, сидишь себе в башке, и тебе похуй на меня и на тело, лишь бы ты был крут. А подавись! Хули я должна из-за тебя страдать! Ну, тупая, обиделась же? Обиделась! Так хули я молчу! Сейчас возьму и признаюсь! Вот так говно! Все сейчас признаюсь, что я говно, и все мучения закончатся! Давай признавайся, сука, не хочу больше присе-е-едать», - настраивала себя Подстилка, но ее заклинило – она не могла раскрыть рта. «Блядь, ну давай же, давай признавайся. Уже 1000! Я больше не могу!» – заорало все ее существо, и Подстилка уже хотела признаться во всем, в чем угодно, лишь бы больше не приседать, но когда она подумала, как будет выговаривать нужную фразу, в ней вновь включились буфера: «Ничего страшного, я вовсе не устала, могу еще хоть тысячу раз присесть, пусть подавиться. Тело все может. Главное, что я буду права», - и Подстилка продолжала приседать… приседать… приседать…

Хер стоял и охуевал, он просто не мог поверить своим глазам:

– Я много видел дерьма, но такого как ты – нет! – наконец выговорил он. – Стоп. Что с тебя возьмешь, - горестно сказал он, развернулся и ушел. А Подстилка стояла, переводя дыхание и сотрясаясь от дрожи, бившей ее с головы до ног. Казалось бы – давай радуйся, добилась же своего - ебаное достоинство не было посрамлено, ты на высоте, а он, придурок, облажался. Но теперь ей до смерти хотелось побежать к Муде и во всем признаться, и зареветь, и заорать, лишь бы не ощущать себя такой мразью. Вот так невпопад научила действовать идиотка-мамаша, и так она всегда действовала сама. Когда надо было выходить замуж за миллионера – она вышла за летчика-романтика, который стал алкашом-психопатиком, когда надо было делать аборт – она высрала полудохлого выпердыша, на лечение которого уходили все зарплаты, когда надо было устраиваться на престижную работу – она пошла работать инженеришком в никчемном институте, потому шо там «атмосфера какая-то особая» и т.д. и т.п. Все наоборот, все невпопад, но самая главная цель ее жизни была то, шо «он с тобой должен считаться!» Ну-ну, блядь! Не в силах вынести напряжения, Подстилка поплелась с повинной к Муде.

– Я виновата, я обижалась и не хотела признаваться. Всему виной поебень, я хотела выставить тебя дураком, а себя типа умной, - говорила она, пытаясь изобразить раскаяние. – Прости меня, я не хотела принимать, выставила свою ложную харю, - заискивающе смотрела она на Мудю. Дуре главное было вымолить у него прощения. Она не могла спокойно жрать, срать и спать, когда на нее хто-то там злился. Долбоебы-родичи – сплошные профессора и сливки общества с самого детства завнушивали ее, что все о ней должны хорошо думать, что никто не должен на нее обижаться, что она всегда должна делать людям хорошо. Они открывали охуенный шкаф, доверху набитый всякими мышиными скрижалями и медалями: «Грамота почетного пердуна», «С 700-летием», «Дорогому учителю-мозгоёбу», «Товарищу министру» и часами зачитывали хвалебные дифирамбы о себе, приговаривая: «Тебе тоже должны такое написать. Тебя тоже должны уважать, как твоего деда и отца. О тебе должны все хорошо думать, а значит, ты должна делать людям только добро». «Кто бы к нам ни пришел – мы ни-ког-да, ни-ког-да никому ни в чем не отказывали, - эмоционально пиздела бабуся. – Твоя бабушка, Подстилуся, никогда никому и плохого слова не сказала, и поэтому все ее так уважают». И Подстилуся с малолетства тащилась от таких рассказов, воображая, как она всем будет делать только добро и все будут ее уважать и у нее к исходу жизни будет такой же охуенный шкаф грамот и дипломов с похвальбами ее распрекрасной личности. И Подстилка росла таким завнушенным дебильным одуванчиком, который боялся сделать кому-то что-то плохо, страстно мечтая, чтобы о ней всегда хорошо думали. И о ней думали… хорошо… используя ее как безотказную давалку – то денег взаймы, то экзамен сдай, то аборт помоги сделать, то жрачку приготовь, то переночевать дай, то с парнем сведи, то себя подставь, и Подстилка радостно делала все для всех, воображая, что ее теперь, дескать, уважают.

– Иди нахуй, - огрызнулся Мудя.

«Наверно, надо все-таки поспать», - вяло подумала Подстилка и, стараясь производить как можно меньше шума, отправилась восвояси и задрыхла без задних ног, на несколько часов погрузившись в спокойное блаженство, где нет ни ментов, ни Муди, ни тупых мышей – ни-ко-го. Проснулась она от нехилого пинка:

– Вставай, дура! – заорал Мудя. – Пора в суд.

Подстилка жалобно покосилась на него глазами побитой собаки, Мудя тут же смягчился:

– Не выспалась?

– Ага, - жалобно проныла она, пытаясь вызвать еще большую жалость. Ей жалость нужна была как воздух, а точнее как подтверждение великой любви к ней Муди. С детства наслушавшись всяких дебильных мышиных фразочек, типа «Если он тебя жалеет, значит любит», «Я же тебя пожалела, значит уже не больно», «Иди, мама тебя пожалеет и все будет хорошо», она самозабвенно пыталась реализовать их хуевый смысл в жизни, но не тут-то было. Мудя любил только себя, а стало быть, жалеть любил только себя, а поэтому он заорал:

– Че расплылась как свинья, давай быстрей!

Подстилка дернулась, вскочила и как ошпаренная побежала умываться, проклиная своего неудалого прынца, дуру-мамашу и всю гребаную жизнь.

– Значит так, слушай мине, я усё знаю, - поучал ее Мудя. – То, шо ты там в ментовке им лапшала, подписивала – это все херота для слабонервных. Главное, шо ты судье намелешь. А поэтому, притворяешься такой же дебильной, как вчера, и говоришь, шо ты ничего не соображала, шо тебя напоили гашишем, а потом заставили, а у тебя, бедолаги ваще порок сердца или че-ты там им несла?

– Ага!
– радостно заржала Подстилка. – Порок.

– Ну так, вот, - заткнулся вдруг Мудя, словив очередную тучу мыслей, которых в его башке всегда было больше чем надо и от которых он большую часть своей жизни сильно смахивал на ежика в тумане. – Не-е, может это ниправильно? Может лучше заплатить штраф?

– Ой, лучше давай не пойдем, - предложила жадная до денег Подстилка.
– Денег и так нету, а они пусть подавятся моим паспортом.

– Ну да, - забесился Мудя, - ты больше бабла потратишь, чтобы паспорт восстановить. Бля-ядь, че же делать? Иди, погадай!