Мочалов потянулся и, преодолев боль в спине, открыл фонарь кабины. Темное небо с тонким изгибом месяца висело над ним. Ветер кружил над самолетом, и было слышно, как поднятая им мелкая каменистая пыль, звеня, билась о фюзеляж. Глаза не сразу привыкли к темноте. Вглядевшись, Мочалов различил силуэт нависшей над его самолетом огромной скалы, а несколько левее очертания второго истребителя.

— Спицын! — с усилием позвал он.

Ветер подхватил его хриплый, слабый голос и размножил в ущельях. Мочалов вслушался в темень. Никакого ответа. «Ранен, наверное, а может, разбился», — пронеслась мысль. Майор набрал полную грудь воздуха и крикнул что было сил:

— Спи-цын!

— …цын! — отдалось в горах и смолкло.

Настороженный слух не улавливал ничего, кроме шума ветра. Сергей снова сложил ладони рупором и поднес к губам. Крикнуть он не успел. Новый порыв ветра донес до него скрип открываемого фонаря кабины. Сергей устало смежил глаза и так сидел несколько мгновений. А когда открыл — лейтенант уже стоял на крыле его истребителя, придерживаясь руками за борт кабины.

— Давно зовете меня, товарищ командир?

— Только два раза крикнул, — улыбнулся Мочалов, обрадованный уже одним тем, что Спицын жив.

— А я задремал, — словно извиняясь, продолжал лейтенант. — Как вы себя чувствуете?

— Цел. Голова и спина побаливают. — Сергей Степанович потрогал голову, она была в бинтах. — Это вы надо мной врачевали? Спасибо.

— Да что вы, товарищ майор, — смутился летчик. — Не так уж ловко я перевязал — как сумел. Мы в школе во время войны первую медицинскую помощь оказывать учились.

— А откуда взяли бинты?

— Подшлемник свой изорвал…

— Ну, вот еще… — грубовато прервал Сергей Степанович, растроганный заботливостью юноши.

— Вы головой о прицел при посадке ударились, — сказал Спицын. — Несколько часов без сознания пробыли…

— А как самолеты?

— Повреждения маленькие. Одно плохо: на вашем радиостанция вышла из строя.

— А на вашем? — тревожно спросил Сергей.

Спицын низко опустил голову, тяжело вздохнул.

— На моем тоже… Мне ее пулеметной очередью разворотило. Откуда же я знал, что он огонь откроет… Я бы сманеврировал.

— Не надо об этом, — остановил его Мочалов. — Теперь дела не поправишь. Значит, остались без связи… Без связи на высоте более четырех тысяч метров…

— Она у меня еще работала, — отрывисто продолжал Спицын, — а когда стали на вынужденную заходить, отказала. Сначала я вас слышал, товарищ майор, а вы меня, очевидно, нет, а потом и я вас перестал слышать. — Спицыну хотелось говорить, и он продолжал, не глядя на майора: — Я уже местность пытался изучать. Площадка крохотная. И как только вы ее сумели разглядеть? Тут геологи летом были. На одном камне отметка есть. Хотел дорогу вниз поискать, но не успел и ста метров пройти, провалился в снег по самое горло, едва выкарабкался!

— Вот это зря! — строго прервал Мочалов. — За такие эксперименты не похвалю. Этак и угробиться можно.

— Больше не буду, товарищ майор, — подавленно произнес Спицын. — Дал три залпа из ракетницы, хоть бы кто на мой салют откликнулся, — прибавил он грустно. — Ну и занесло же нас. Как-то выберемся!

— Отыщут!

Наступило молчание. Каждый из летчиков подумал об одном и том же: как трудно будет их разыскать без радиосвязи и сколько препятствий возникнет на пути у тех, кто попытается прийти на помощь. Мочалову вспомнились рассказы Ефимкова о том, что даже в летнее время, когда пропасти не бывают сплошь запорошены снегом, опытные альпинисты достигают этой вершины не менее чем за трое суток. Летом здесь побывали геологи, значит где-то рядом есть дорога. Но разве найдешь ее под обманчивым покровом снега, без риска провалиться в стремнину! Сейчас путь к этой площадке, продуваемой со всех сторон ветрами, лежит через покрытые ледяной коркой скалы, через ущелья: он вдвое длинней и опасней. Нет, не сразу придет к ним помощь. Не желая отдаваться во власть тревожных дум, Мочалов сказал:

— Досталось нам крепко, Спицын. Тяжеловато пришлось. Но все-таки долг свой мы выполнили. И никто не упрекнет, что плохо.

— Верно, товарищ командир, — подхватил лейтенант, и будь посветлее, майор увидел бы, как загорелись его карие глаза. Казалось, Спицын снова переживает минуты атаки. — У меня этот бомбардировщик сейчас перед глазами стоит, тяжелый, неповоротливый. Вы здорово по нему полоснули из пушек!

— Положим, вы тоже не промахнулись, — усмехнулся майор.

— Правильно! — горячо воскликнул лейтенант. — Я сначала думал, заблудился. Когда же он дал первые очереди, сомнений не оставалось: не в гости к нам пожаловал, бандит в полной форме.

Мочалов пристально разглядывал лейтенанта. Изо рта Спицына вместе с торопливой речью вырывался парок, крепкие зубы сверкали в потемках. Он еще до сих пор был наполнен той отчаянной оживленностью, которая приходит почти к каждому человеку после первого боя, когда хочется говорить, говорить и говорить, не смущаясь тем, что речь получается несвязной, что одни и те же слова повторяются чуть ли не через каждые две фразы. Мочалов улыбнулся и неожиданно подумал, что и сам он после первого боевого вылета был таким же неудержимым в разговоре.