И Зуана увидела. Точнее, не увидела. Потому что видеть было нечего. Тыльная сторона ладони девушки была чистой, кожа гладкой, без малейших признаков волдыря или ожога.

– Все зажило. Ни волдыря, никакой отметины там, где сестра Магдалена воткнула в меня свои ногти. Твоя мазь творит чудеса.

– Она не предназначена для ожогов. Я дала ее тебе, чтобы ты смазывала синяки после наказания.

– Так их тоже нет. – И лицо девушки осветилось, точно исцеление проникло значительно глубже кожи. – Правда, я совсем вылечилась.

Но Зуана больше не думала о мази. Вместо этого она снова видела лицо старой монахини, слышала ее странный, жемчужный голос: «Он велел мне передать тебе, что бы ни случилось, Он здесь и позаботится о тебе».

Слышала ли это сама девушка? Господи Иисусе, защити это дитя. Не возлагай на нее больше, чем она в состоянии вынести. Зуана, не привыкшая, чтобы молитвенное настроение находило на нее неожиданно, внезапно испугалась.

– Хватит. Некогда болтать, – сказала она резко. – Доделывай последние леденцы, а я пока начну их укладывать.

Девушка, даже если почувствовала отпор, ничем этого не выказала; опустив голову, она продолжала катать патоку.

Когда раздался звук полуденного колокола, Серафина первой встала со скамьи, вымыла руки в чаше, готовясь к церкви, вытерла их о свой передник, который сняла и аккуратно повесила на гвоздь, откуда взяла его раньше. Привычка. Заведенный порядок. Как быстро он вырабатывается.

– Да пребудет с тобой Господь, сестра Зуана, – сказала девушка, смиренно склонив голову, и привычное монастырское приветствие прозвучало в ее устах так, словно она пользовалась им всю жизнь, а не произнесла случайно впервые.

– И с тобой, послушница Серафина.

Теперь они могли разойтись. Однако девушка не спешила прощаться.

– Я… Мне кажется, я буду нужна на репетиции хора сегодня днем.

– Да. Я тоже так думаю. Желаю тебе всего наилучшего.

– Я… я не вернула тебе книгу. О лекарствах и соответствиях. Ты сказала, что я могу взять ее почитать, помнишь? Я принесу ее потом, если можно.

Зуана кивнула. Девушка сделала шаг к двери. И обернулась:

– Было так интересно. Я имею в виду книгу. Жалко, что я не научилась большему.

И она ушла, оставив Зуану в недоумении разглядывать то место на полке, где стояла книга, и думать, почему же хотя она хорошо помнит, как предложила девушке взять книгу, но совершенно не помнит, как та ее брала.

Глава девятнадцатая

– Сестра Зуана? – Голос аббатисы мягок, они в ее покоях. – С тобой все хорошо?

– Что? О, дада. Прошу прощения. Я просто задумалась.

– И устала. Я вижу. Озноба или ломоты в теле нет?

– Нет. Спасибо. Со мной все хорошо. Я просто устала.

– Точно?

– Да.

– Хорошо. Это хорошо. Пока другие больны, ты нужна нам здоровой. – Она умолкает. – Быть может, оказавшись так близко к сестре Магдалене во время ее… экстаза, ты тоже немного пострадала, а?

– Я? Нетнет… Ну, разве что на время. Ее экстаз был очень… убедителен.

– В самом деле. Такие вещи – часть чудесной составляющей жизни всякого монастыря. Взять хотя бы сестру Агнезину, как ее временами трогает утренняя служба, – поспешно произносит аббатиса, словно речь идет о чемто столь же прозаичном, как регулярная поставка соли.

Зуана молчит. По ее мнению, между этими двумя женщинами пропасть, и аббатиса в свою бытность просто сестрой Марией Чиарой наверняка бы с ней согласилась.

– А что же сама сестра Магдалена? Как она теперь себя чувствует?

– Помоему… помоему, она умирает. – Зуана умолкает, вспоминая слезящиеся глаза старой женщины, ее лицо, кожу, пересохшую, как старое речное русло. Что ж, в конце концов, это ее мнение, и ничто не мешает ей высказать его… – Я хотела бы перевести ее в аптеку. Ей там будет удобнее.

– Как всегда, твоя доброта к ней достойна всяческого восхищения. Но, как тебе известно, Магдалена сама высказала желание оставаться в уединении и в этом пользуется полной поддержкой своей аббатисы.

Неожиданная резкость ее тона застает Зуану врасплох. Надо будет не забыть в своих молитвах попросить прощения за неявное непослушание. Она выпрямляет спину и чувствует боль, которая прошивает ее левый бок и ногу. Ну вот, стоило комуто намекнуть, что она больна, и ей уже мерещится. Интересно, как мозг иногда проделывает такие вещи, заставляя тело чувствовать то, для чего у него нет никаких оснований. Ее отец мог бы коечто рассказать и об этом, будь у нее больше времени для него… Возможно, этим объясняется владеющая ею усталость и чувство потери – ведь с того дня, как послушница появилась в ее жизни, все в ней переменилось, исчезло даже утешение от бесед с отцом.