— Вот дурочка, — сказала Джуди. — Пусть заведет хоть целый гарем, был бы счастлив.

— Ты бы такого не допустила, ты бы заставила с собой считаться, — восхищенно сказал Руперт.

— Не знаю. Двадцать лет назад я допустила, чтобы муж забрал у меня детей. Как видишь, я не заставила с собой считаться.

Руперт опешил. Джуди Хикки ни разу не упоминала о той невероятной истории, по поводу которой по городу ходили самые разные слухи. Он пытался выяснить у матери, но она сказала, что все подробности до конца никому не известны, и что отец Руперта, местный адвокат, тоже не знал, что и думать, потому что к его услугам не обратились, хотя он вел в городе все дела. Состоялось какое-то разбирательство в суде, шли какие-то переговоры, Джек Хикки вызывал адвоката из Дублина, чтобы оформить бумаги, а потом увез двух детей в Америку и больше не вернулся.

«Но кто-то наверняка знает, в чем дело», — не унимался Руперт.

Мать ответила, что каждый рассказывает по-своему, и версий больше, чем дней в году.

Джуди была замужем всего шесть лет, и еще двадцать прожила без мужа и детей, но фамилию менять не стала. Люди поговаривали — на случай, если вернутся дети. Некоторое время она ездила в город в семнадцати милях от Ратдуна и спрашивала в туристическом бюро, имеется ли у них списки всех приезжающих из Америки, или хотя бы списки туристов с детьми. Еще она ходила к остановке экскурсионных автобусов, которые иногда заезжали в Ратдун, и высматривала девятилетних мальчиков вместе с сестрами семи лет. Впрочем, все это было очень давно. Но если так, почему теперь она об этом вспомнила?

— Ты часто о них думаешь? — осторожно спросил Руперт. Она ответила так, словно всегда говорила о них. Так просто, будто рассказывала про чай с мятой.

— Часто и не очень, когда как. Наверное, теперь, если бы мы встретились, не знали бы, что друг другу сказать.

— А кем он работает? Или он уже на пенсии?

— Кто? Эндрю? Ему столько лет, сколько и тебе. Очень надеюсь, что он еще не на пенсии, — похоже, Джуди эта мысль позабавила.

— Нет, я о твоем муже. Я не знал, кто у тебя — сын или дочка. — Руперт почувствовал, что открыл дверь, которую так запросто не закроешь.

— И сын, и дочка — Эндрю и Джессика… Эндрю и Джессика.

— Красивые имена, — тупо сказал он.

— Да, красивые имена, мы их сто лет выбирали. Нет, я понятия не имею, работает ли Джек Хикки, или его тело валяется в какой-нибудь канаве, и полицейские ворочают его палками. Не знаю, нашел ли он работу в Калифорнии или сидел на шее у брата. Меня это не волновало. Честно, я и думать о нем не думала. Понимаю, может показаться, что во мне говорит дух противоречия — но как ни странно, я теперь едва помню, как он выглядел, а до этой самой минуты и не пыталась представить, какой он стал в старости. Наверное, потолстел. Чарли, его старший брат, душевный малый — видела его только на семейной фотографии, но помнится, был толстяком, и родители тоже.

Руперт на минуту умолк. Это жуткое равнодушие его потрясло. Можно понять ненависть или даже горечь, можно простить затаенную ярость или обиду. Но так говорят о человеке, о котором когда-то очень давно читали в газетах. Он умер или жив еще? Кто знает, кого это волнует? Теперь о других новостях.

— А дети… Эндрю и Джессика тебе пишут хоть изредка?

— Нет. Мы не должны общаться, так постановил суд.

Если ему суждено узнать правду, то сейчас или никогда. Руперт слегка наклонил голову и огляделся: может, кто-то подслушивает. Все в порядке: Ди крепко уснула, как-то странно изогнув шею, и эта жуткая Моррис тоже спит. Остальные сидят слишком далеко и, в любом случае, ничего не услышат.

— Суровое решение, — сказал он, забрасывая удочку.

— А на их взгляд, решение справедливое. Не забывай: когда-то люди считали, что вор, укравший овцу, вполне заслужил, чтобы его повесили.

— Тебя за это и судили? — улыбнулся он. — Ты украла овцу?

— Если бы все было так просто. Нет, я думала, ты знаешь, разве отец тебе не рассказывал? Я продавала наркотики — согласись, это похуже будет, — произнесла она с видом шкодницы. Не может быть, неужели она это всерьез. Он рассмеялся:

— Нет, правда, что ты натворила?

– Я тебе и говорю: торговала наркотиками. — Она говорила без гордости или стыда. Будто сообщала, какая была ее девичья фамилия. Руперт был глубоко потрясен.

— Ты меня удивляешь, — сказал он спокойным тоном, надеясь, что ему удалось спрятать эмоции. — Но это же было сто лет назад.

— В шестидесятых — не совсем сто лет назад. Представьте себе, не вы первые узнали о наркотиках — и в шестидесятые все это было.

— Я думал, только в Англии и в Америке. Не то что сейчас.

— И здесь тоже, разумеется, только не в массовых количествах, не для детей и не героин. Но продвинутая молодежь где-нибудь на танцах, или студенты колледжей, которые бывали за границей — те баловались, и я до сих пор считаю, что вреда в этом нет абсолютно никакого.

— У тебя травка была, да?

— Да, марихуана, амфетамины и немного ЛСД.

— Кислота? У тебя была кислота? — в его голосе звучало изумление, смешанное с восхищением.